Я буду жить ради тебя

22

Серафим

- Открывай! - раздалось на улице на немецком.

- Сынок, быстро полезай на печь! - Захар махнул рукой в сторону печи, а сам долго возился с крючком на двери.

Я с трудом забрался на печь, превозмогая боль, и втиснулся под матрас. Слился с трухлявой соломой дырявого настила и замер. От одной только мысли, что если я буду обнаружен, то расстреляют всю семью, мне становилось нечем дышать.

Полицаи обыскали всю хату, которая сотрясалась от их рвения. Был осмотрен каждый уголок, перевернута мебель. Съестные зарасы, которые попались на глаза оккупантам, были изъяты.

- Где солдат!?

- Ушел, - невозмутимости, с которой Захар отвечал полицаям можно было позавидовать. Сложа руки за спиной, мужчина стоял в центре комнаты с гордо поднятой головой, давая понять, что до последнего своего вздоха он - хозяин этого дома.

- Куда ушел? Куда?! Врешь! Он не мог так быстро уйти!

- Говорю правду. Что ж ему ещё оставалось делать, если его не приняли в этом доме? Вот смотри, рану перевязал и ушёл.

- Почему позволил войти в дом, помощь оказал?

- А как иначе? Ведь он точно так же приставлял к нам оружие!

Полицай взбешенно измерял комнату шагами, всё еще оглядываясь по сторонам. Софийка спряталась за бабу Марфу и прижалась так крепко, как будто хотела слиться с ее цветастым платьем и стать невидимой.

- А если мы в твоей хате найдем этого человека? Знаешь, что тебя ждет? Всех повесим! И тебя, и бабу твою! И её повешу! И её! - полицай ткнул дулом пистолета сначала в сторону кареглазки, а затем в сторону больной старушки, лежащей на печи. - Последний раз спрашиваю! Признавайся, где прячешь солдата?!

- Нигде я его не прятал и не прячу. Сам пришёл, сам ушел.

- Брешешь, собака! Мне верный человек сказал - в хате он!

Полицаи проверили чердак, под их сапогами так трещал потолок, что казалось, что он вот вот рухнет на голову находящимся в доме людям. Один из них всё же додумался заглянуть на печь. Старушка как будто очнулась ото сна и запричитала со стонами:

- Ох, господи! Спокойно помереть не дадут! - полицай вскочил на лежанку и, спрыгнув, отрицательно покачал головой, давая понять, что и здесь тоже пусто.

- Ну, Захар, твое счастье, если правду сказал. Если нет, я вас всех перевешаю!

Потом загремели железные подковы сапог, грохнула дверь. Лай собак становился всё тише, и тише, пока совсем не растворился в ночи.

- Сынок, вылезай, ушли они, - Захар помог мне спуститься на пол. - Но тебе оставаться у нас дальше нельзя. Кто-то из соседей доносит. Эх! - он разочарованно махнул рукой. - Застукают нас - сам понимаешь, что сделают.

Баба Марфа быстро собрала мне немного запасов в дорогу: кусок хлеба, луковицу, несколько картофелин. Положила и клубок ткани для перевязки раны.

Я горячо поблагодарил семью за заботу, после чего Захар вывел меня на огород и показал дорогу, которая ещё оставалась безопасной. Я шел по лесным тропинкам. И в этом лесу не было намека на партизанские стоянки. В кромешной тьме было совсем не сориентироваться. И как только мною стало овладевать отчаяние, я увидел неподалёку тусклый свет.

Потеряв бдительность, устав от боли, недосыпа и постоянного напряжения, я совсем не подумал обезопасить себя и осторожно проверить, чьи солдаты впереди. Когда я понял, что нарвался на немецких полицаев, было уже некуда бежать - я был окружён.

Когда я оказался в подвале с крысами и дубовой, прочной дверью на засове, то потерял последнюю надежду на спасение. Это ж надо было так судьбе надо мной подшутить: оставить живым в бою, миновать полицаев и так глупо нос к носу столкнуться с врагом почти у финишной прямой.

Спустя какое-то время я перестал понимать, день сейчас или ночь. Сон уже не шёл, сколько я спал до того, как выспался вдоволь - неизвестно. Может быть, конечно, меня тут и оставят помирать... Вдруг над головой открылась дверь и на ломаном русском я услышал: "Вылезай!". Подвал был хоть и не глубоким, но сам бы я не смог выбраться. Мне спустили лестницу. Я мысленно готовился к самому худшему: пыткам. Пусть лучше сразу пристрелят.

Глаза обожгло дневным светом. Я пытался проморгаться и стал отгонять назойливых мошек, которые летали в воздухе и лезли в лицо, пока не понял, что это мои глаза таким образом реагируют на яркий свет после кромешной тьмы. Всё это время я слышал громкий хохот. Сейчас я для врага никто иной, как шут. Да, я был в жалком положении - один, в плену, ранен, уязвим, безоружен, ослаблен.

Когда я увидел, что за мной пришли два пьяных полицая, был очень удивлён. Видимо, меня действительно не считали опасным, раз послали всего двоих,да еще в таком виде.

- Рас-стрел! - с сильным акцентом, но по-русски, мне озвучили приговор. - Пуб-ли-ччч-но! - с трудом выговорил полицай.

Теперь понятно, почему меня не убили сразу. Расстреляют при всех, чтоб видели силу немецкой армии, чтобы боялись, подчинялись. Пытаются сломить наш народ.

Меня ткнули в спину дулом ружья:

- Gehen! (Иди!).

Пока мы шли до машины, я обратил внимание, что полицаи не взяли с собой веревку, чтобы меня связать или хоть как-то зафиксировать руки. У меня забрезжил лучик надежды, и теперь все будет зависеть от риска и моей удачи.