Я должна быть твоей

Глава 3

Ледяной ветер трепал мои волосы, отчего те хлестали меня по лицу. Конечно же, мой отъезд выпал на самый ливень. Накинув на голову капюшон, я подготавливала своего коня к дороге.

Вода затекала за воротник, пропитывала плащ, делая его тяжёлым и негнущимся. Казалось, само небо Стормгарда рыдало, провожая меня. Ну или издеваясь надо мной.

Конь, старый верный Гром, беспокойно переступал копытами по раскисшей земле, чувствуя моё напряжение. Я туго затянула подпругу, проверяя каждую пряжку, каждую застёжку на сбруе. Это было дело, знакомое до автоматизма, успокаивающий ритуал, отгонявший прочь и боль, и гнев. Здесь, в дожде и грязи, с грубым волосатым боком коня под ладонью, я чувствовала себя на своём месте.

– Ну что, старик, – прошептала я, прижимаясь лбом к его мокрой шее. – Нам предстоит невесёлая прогулка. Потерпи меня ещё немного.

Гром фыркнул, брызгая горячей слюной, и ткнулся мордой мне в плечо, требуя угощения. Я сунула ему в губы морковку, спрятанную от сырости в глубине кармана.

Из-за спины послышался чей-то осторожный кашель. Я обернулась, ожидая увидеть очередного слугу, но то был мой отец.

Он стоял без плаща, в одном камзоле, и дождь уже основательно промочил его плечи, делая тёмно-серую ткань почти чёрной. Он смотрел на меня, на Грома, на мой туго перетянутый саквояж, и в его глазах было что-то непривычное – не королевский гнев, не расчётливый блеск, а растерянность. Такая же промозглая и неуютная, как и погода.

Мы молча смотрели друг на друга несколько секунд. Шум ливня заглушал все остальные звуки.

– Ты взяла тёплые вещи? – наконец спросил он, и его голос прозвучал глухо, без привычной командирской повелительности.
– Взяла.
– И… оружие при себе?
– Конечно.

Он кивнул, его взгляд скользнул по рукояти меча у моего бедра, и уголок его рта дёрнулся, отдалённо напоминая улыбку.

– Научила. Хоть чему-то научила.

Он говорил это о маме. Она покинула нас не так давно. Не в бою, не от меча или стрелы, а от тихой, коварной лихорадки, сжигавшей её изнутри. Она угасла за считанные недели, оставив после себя тишину в коридорах, слишком большую для отца, и незаживающую рану в моей груди. Именно она, а не отец, впервые вложила в мою руку тренировочный меч. Именно её спокойный, уверенный голос поправлял мою стойку: «Ноги крепче, дочка. Центр тяжести ниже. Меч – это продолжение твоей воли, а не просто кусок железа».

Отец же всегда скептически хмурился, видя меня в пыли тренировочного плаца. «Королевам положено прясть пряжу и вести дипломатическую переписку, а не махать железяками», – ворчал он. Мама в ответ лишь улыбалась своей тихой, мудрой улыбкой. «Королевам положено защищать свой народ, мой дорогой. А для этого нужны разные навыки. И пряжа, и меч».

Отец сделал шаг вперёд, постоял в нерешительности, потом грубой, привыкшей к мечу рукой потрепал Грома по крупу.

– Крепкий конь. Донесёт. Не подведёт.

Казалось, он хочет сказать что-то ещё. Что-то важное. Извиниться. Объяснить. Приказать вернуться, если что. Но слова застревали где-то глубоко внутри. Он был Королём, а короли не извиняются. Не объясняют своих решений. Особенно перед теми, кого эти решения ломают.

Вместо этого он снял со своего пальца тяжёлый перстень с печаткой – тёмное железо с изображением грозового облака, символ нашего дома. Взял мою руку, сжатую в замёрзший кулак, и грубо сунул кольцо мне в ладонь.
– Чтобы не забыла, чья ты дочь, – прохрипел он, сжимая мои пальцы вокруг металла. – И чтобы они не забыли.

Это было больше, чем любое «прости» или «будь осторожна». Это был акт. Признание. Передача частички своей власти, своего наследия. Пусть даже и украдкой, под завесой ливня.

Я сжала перстень, ощущая холод металла и шероховатость гравировки. Кивнула, не в силах выговорить ни слова.

Он ещё раз кивнул, резко, будто отдавая самому себе какую-то команду, развернулся и пошёл назад, к крепости, не оглядываясь. Его прямая спина быстро растворилась в серой пелене дождя.

Я осталась одна. С перстнем в руке, с тяжёлым камнем на сердце и с новой, странной горечью на губах. Он проводил меня. Не как принцессу. Не как товар. Как дочь. И от этого было не легче. Было больнее.

Надев перстень на палец и накрыв его перчаткой, я запрыгнула на Грома. Крепко взяла поводья и тронула коня в путь.

Что ждало меня дальше? Я не знала.

Ливень хлестал по лицу, превращая дорогу в грязную жижу. Гром уверенно ступал по размытому грунту, но каждый его шаг отдавался в моём сердце тяжёлым эхом – шаг прочь от дома. Прочь от всего, что было мне так дорого.