Я доверилась тьме

Глава 1. Один вечер, Романова.

СОФИЯ

В институте я была одной из тех, кого не замечают.

Не потому, что меня нельзя было заметить. Просто большинству людей это было не интересно – до тех пор, пока кому-нибудь не захочется сделать больно. Тогда меня замечали сразу. Словно я существовала только для этого: стать удобной мишенью для чужой скуки, злости или желания посмеяться.

Одевалась я всегда просто. Белая футболка, облегающие джинсы, белые кроссовки – удобные, чистые, ничем не примечательные. На переносице – большие круглые очки без оправы, из-за которых лицо казалось ещё тоньше, ещё моложе, почти детским. Светлые волосы я обычно заплетала в нетугую косу и перебрасывала через плечо. Краситься не любила. Не потому, что была выше этого – просто не видела смысла. Я ни на кого не хотела производить впечатление. Мне было спокойно в своей незаметности. Почти спокойно.

С раннего детства я занималась танцами. Когда-то моё тело жило музыкой, помнило её лучше, чем слова. Но после поступления в институт, танцы пришлось оставить. Учёба заняла всё. Я была отличницей – не из страха, не ради похвалы. Мне правда было интересно. Я любила разбираться, читать, искать, складывать знания в стройную картину мира. В этом было что-то надёжное, честное. Гораздо честнее людей.

На развлечения не оставалось ни времени, ни сил. Да и желания выделяться у меня никогда не было.

Я часто думала: зачем покупать яркие, неудобные вещи, тратить деньги на дорогую косметику, если большую часть жизни ты проводишь между библиотекой, аудиториями и столом, заваленным конспектами?

Тем более денег почти не было.

Я жила на стипендию и на то, что иногда присылала мама. Она одна растила нас с младшей сестрой, работала с утра до вечера и умудрялась при этом говорить по телефону так, будто у неё всё хорошо. Будто она не устала. Будто ей не тяжело. Я знала цену этим деньгам – и поэтому старалась просить как можно реже. Лучше самой обойтись. Лучше потерпеть.

Мой бежевый рюкзак мама подарила мне ещё в девятом классе. Тогда она отдала за него почти четверть зарплаты, и я до сих пор помнила, как она улыбалась, вручая его мне, словно это была какая-то роскошь. Рюкзак всё ещё выглядел почти новым. Я берегла его особенно – как берегут не вещь, а чью-то любовь, вложенную в неё. Он всегда был тяжёлым, набитым учебниками, тетрадями, конспектами. Моей жизнью.

По коридорам института я ходила тихо, почти бесшумно. Я давно научилась быть незаметной: не привлекать внимание, не ловить чужие взгляды, не давать повода заговорить со мной. Но даже это не спасало.

Иногда за спиной, всё равно, доносилось:

– Серая мышь.

– Ботаничка.

Я давно перестала оборачиваться. Привыкла к этим словам так же, как привыкают к сквозняку в старом здании: он неприятен, холодит кожу, забирается под одежду, но со временем ты перестаёшь вздрагивать. Просто живёшь с ним, потому что не можешь ничего изменить.

Поэтому в пятницу, после последней пары, когда одногруппницы вдруг окружили меня с какими-то странно оживлёнными лицами и объявили, что «Софию пора, наконец, вытащить в люди», я сначала даже не поняла, о чём они.

Потом решила, что это шутка.

А ещё через минуту – по их взглядам, по улыбкам, по нетерпеливому блеску в глазах – поняла: нет, не шутка. Хуже. И отказаться мне не дадут.

– Один вечер, Романова, – пропела Лика, привычным движением поправляя блеск на губах. – Не умрёшь.

Она говорила легко, почти ласково, но в её голосе всегда было что-то тонкое и острое, как игла под шёлком.

Я сжала лямку рюкзака.

– Я не хожу по клубам, – тихо сказала я.

Мне хотелось добавить: мне это не нужно. Попросить оставить меня в покое. Но слова застряли где-то в горле, так и не сорвавшись с губ.

Лика усмехнулась.

– Значит, сегодня пойдешь.

Это прозвучало не как приглашение. Как приговор.

Они взяли меня не уговорами — напором.

Быстро. Уверенно. Не оставляя времени подумать.

Не успела опомниться, как мы уже оказались в моей комнате в общежитии.

Точнее, в комнате, которую я давно считала своей. Формально она была рассчитана на двоих, но соседка почти всё время жила у парня. Иногда мне казалось, что я живу одна.

Наверное, именно поэтому Лике было так удобно осуществить свой план.

Никто не мешал.

Никто не задавал вопросов.

Никто не видел, как отчаянно мне хотелось сказать «нет».

Сняли с плеч рюкзак. Усадили перед зеркалом. Чьи-то пальцы потянулись к моей косе, расплетая её. Кто-то снял с меня очки. Мир потерял чёткость. Очертания расплылись, а знакомая комната стала напоминать декорацию из чужого сна.

– Господи, сколько у неё волос… – Подними подбородок. – Не дёргайся. – Да не бойся ты, мы же не на казнь тебя ведём.

Я молчала.

Волосы уложили мягкой светлой волной на одно плечо. На лицо нанесли макияж – не яркий, не вызывающий, а почти нежный. Такой, который не прячет черты, а словно делает их чётче, острее, опаснее. Потом мне протянули платье – чёрное, короткое, идеально сидящее по фигуре. Состоящее полностью из кружев. Именно этим оно и пугало. В нём не было ничего кричащего, ничего вульгарного – только чистая красота, от которой почему-то становилось не по себе.

– Надевай.

Я посмотрела на платье так, будто оно могло укусить.

Потом – на себя, растерянную, босую, без очков, без привычной защиты.

Мне хотелось отказаться, встать и уйти. Но вокруг уже сомкнулся круг из чужих голосов, духов, смеха, шелеста ткани – плотный, удушающий. Они были слишком уверены и довольны собой. Они желали закончить начатое.