Я дождусь тебя, Рэй!

Глава 1. 31 декабря

За окном падали крупные хлопья, медленно оседая на землю. И Бэлле казалось, будто весь мир накрывает пушистым оренбургским платком. Точь-в-точь таким, какой папа как-то привез ей из одной из своих многочисленных командировок.

Бэлле было тогда лет девять. Ей нравилось кутаться в этот платок и представлять себя снегурочкой, что было совсем несложно, учитывая ее маленький рост, худенькую фигурку и поистине гигантские размеры платка. И плевать ей было на то, что волосы у нее были темно-каштановые, а глаза карие, и что она вовсе не подходила под обычный типаж снегурочек, которые всегда изображались золотоволосыми и голубоглазыми. И обязательно со вздернутым носиком, коим Бэлла тоже не обладала - спасибо генетике!

Сначала ей было обидно, и она лихорадочно перерывала все свои детские книжки и пересматривала все любимые мультики в попытке найти хоть одну темненькую снегурочку. А когда это не удалось, плюнула и решила: ну и ладно, значит, я буду особенной! И, завернувшись с головой в пушистую невесомость платка, плавно разгуливала по квартире, представляя, что рядом с ней шагает гигантский дядька с белой бородой и шикарной голубой шубой.

Вот только черты лица этого воображаемого Деда Мороза с поразительным упорством напоминали папины... Но от этого он не становился хуже. Наоборот, от этого Дед Мороз становился лишь роднее. И вера в него не иссякала у Бэллы до девятого класса. И, возможно, продолжилась бы и дальше, но поздней весной того года папа скоропостижно умер. А с ним исчез и Дед Мороз, разгуливающий с ней по квартире каждую зиму.

Бэлла тихо вздохнула и нехотя отвела взгляд от погружающегося в ранние сумерки мира, который стремительно затягивало мерцающей пеленой. Снегопад усиливался, белые хлопья закручивались спиральками, вертелись в бешеном вальсе Свиридова, ловя блики зажегшихся фонарей и замысловато преломляющих их золотисто-желтоватый свет.

На карнизе, очевидно в попытке спрятаться от снегопада, примостилась троица серо-бурых взъерошенных, распушивших свои перья, воробьёв. Круглых и пушистых, как помпоны на ее детских шапках. Птички жались друг к другу, и Бэлле внезапно стало их невыносимо жаль.

Бросив быстрый взгляд на дрожащие серенькие комочки, она тихо, чтобы раньше срока не спугнуть нежданных гостей, скользнула на кухню, распахнула дверцы шкафчика и достала оттуда упакованный в прозрачную сеточку шарик птичьего корма. Вернувшись в гостиную, она осторожно приоткрыла створку и медленно, стараясь избегать резких движений, повесила шарик на гвоздик, специально вбитый на внешнюю сторону рамы именно для этих целей.

Почти бесшумно затворила окошко и удовлетворенно улыбнулась. Пташки не то, что не улетели, они даже не шелохнулись.

Значит, верят ей... Почему-то от этого на сердце стало тепло и радостно. Это ведь хороший знак?

Бэлла любила Новый Год. А особенно 31 декабря. В этот вечер на улицах прекращалось оживление, они пустели. И над миром воцарялась благостная тишина. Волшебная, мистическая.

Раньше, в детстве, у них в квартире на Новый Год всегда собирались гости. Их было много! И друзья родителей, и ее собственные приятели, и даже соседи. Стол ломился от маминых шедевров, таких как столичный салат, фаршированный карп, рубленная сельдь, запеченная в духовке курочка и отварной язык. А еще хрустящая, ароматнейшая квашеная капуста, которую они с мамой выбирали на местном рынке. Переходя от прилавка к прилавку и пробуя каждую выставленную на дегустацию плошечку. Кисленькая хрустинка капусты смешивалась с хрустинкой ледяных крупинок от замерзшего рассола. И это было так... восхитительно, что заслуживало звания отдельного новогоднего чуда.

Теперь, много лет спустя, все старушки-торговки стояли не на морозе, а в теплом павильоне, и капуста хрустела только своими листиками. И, хоть Бэлла и продолжала покупать ее каждый год, отдавая дань традиции, капустное волшебство исчезло.

Как и исчезли шумные вечеринки. Многочисленные гости. Громкая музыка и бурные застолья. Горы подарков под ёлкой. Сверкающие блёстками открытки, задорно подмигивающие своими уголками из почтового ящика.

Исчезло всё, кроме щемящего, болезненного, но невероятно чудесного, как теплящаяся искорка, ощущения чуда. Нет... скорее, надежды на чудо. Ожидания чуда.

Бэлла еще с минуту наблюдала за пернатыми гостями и, дождавшись, когда птички обнаружили угощение и принялись деловито поглощать семечки, тихонько отошла от окна и окинула комнату придирчивым взглядом.

Уже много лет она отмечала Новый Год одна. Ставила на стол один прибор, готовила мамины коронные блюда, а потом, на следующий день раздаривала их соседям, беспардонно рассказывая им сказки о том, что слишком много приготовила, и гости не смогли всё съесть.

Мама снова вышла замуж и переехала в другую страну. Так далеко, что Бэлле удавалось видеться с ней лишь раз в несколько лет. А по телефону... она старалась не показывать маме, как ей одиноко и как порой горько. Не хотела расстраивать ее, хотя иногда хотелось выть от тоски.

Но сегодня всё было иначе. Сегодня всё должно было быть... безупречно!

Пушистая ёлка, установленная в уголке комнаты, пахла морозным лесом и смолой. А еще яблоками и перечным печеньем, которые висели на ее толстеньких, зеленых и колючих веточках вперемешку со сверкающими, пузатыми шарами, хрустальными сосульками, снежными ангелами и мерцающим серебряным дождиком, подсвеченным гирляндой из разноцветных лампочек, которые были спрятаны в крошечные плафоны в виде резных фонариков.

В духовке, разливая по квартире умопомрачительный аромат, запекалась пухленькая курочка, удобно устроившись на пестром ложе из картофеля и морковки. А на буфете, заботливо прикрытая льняным полотенцем, остывала пряная медовая коврижка.

Стол, накрытый тяжелой белой скатертью, был похож на бескрайнее заснеженное поле. Мерцающее, переливающееся и такое девственно-чистое, что казалось, по нему еще никогда не ступала нога человека. И не человека тоже.