Я еще не жила. Книга 2. Еретик Ахетатона

Глава 11

Шестерых учеников Амен-Оту, прибывших в Уасет, они смогли поселить уже в царских палатах. Дворец великого Аменхотепа, отца Эхнатона, начали готовить к появлению новых хозяев с первого же дня.
Слух о перевороте был пущен по всей стране; шпионы и вестники жрецов делали свое дело. Явление новых владык стало знамением Амона - долгожданным и сладостным, как северный ветер. И еще до того, как Хаи-эн-Ра и его царица заняли подобающие им покои, их имена были у всех на устах.
Амен-Оту сама выбрала себе тронное имя – она пожелала зваться Анхес-эн-Маат, «Живущая по истине». Она от души надеялась, что это так – и что такой ее видят хотя бы те немногие, кто посвящен в их тайну…
Когда они перебирались во дворец, для них приготовили носилки и охрану – пока еще простой выезд, без царских символов и знамен; но это событие собрало множество людей на улицах. Амен-Оту, нечеловеческое чутье которой обострилось как никогда, впервые вознесенная высоко над толпой, впитывала их настроения. Вначале настороженное, даже враждебное молчание… потом возбужденный ропот, в котором слышалась надежда. И уже ближе ко дворцу люди стояли плотной стеной: всем не терпелось взглянуть на нового владыку мира! Вдоль улицы выстроился почетный караул, в белых с синим кожаных шлемах; и при приближении процессии из толпы послышались благословения, пожелания силы и вечной жизни. Техи приподнялся в своих носилках, приветственно вскинул руку; на нем был сегодня такой же, как на солдатах, круглый синий парадный шлем и драгоценный нагрудник. И вот тогда из всех глоток вырвался общий восторженный вопль.
Люди Уасета еще не знали, чему они радовались, на что уповали: но все их чаяния перемен воплотились в этом существе, новоявленном сыне Амона, чей приход возвестили слуги бога. Амон так долго был вне закона – и вот теперь золото вновь рекой потечет в его сокровищницу, его город вернет себе славу, благодать Амона изольется на всех, великих и малых…
Наконец их носилки опустились. Массивные кедровые ворота затворились за владыками, отгораживая их от народа.
Амен-Оту выступила наружу, опершись на почтительную руку воина. Будущая царица задрала голову, глядя вблизи на белую громаду дворца, отбрасывавшую резкую синеватую тень: она опять ощутила себя крохотной и незначительной… Хотя она уже бывала здесь тайком, и не раз, изучив расположение залов, опочивален и приемных царя и главной жены. Но все равно не могла привыкнуть к мысли, что это теперь навсегда ее дом.
Она обернулась к Техи. На его лице читалась смесь тех же чувств – торжества и страха.
- Ты доволен, Великий Хор?
Он кивнул, не отрывая глаз от дворца.
Амен-Оту подумала, что внутри ее ждет Ситамон, ждут двое самых верных учеников, и сердце ее согрелось. Бывшего вавилонского царя в его новом дворце ожидало множество слуг, готовых повиноваться каждому его слову и жесту. У него появились искренние сторонники и соратники. Но такой преданности и понимания, как она, он не встретит здесь ни в ком…
Они прошли в главный зал, пока совершенно пустой и холодный, даже в этот жаркий день. Амен-Оту бросила взгляд на тронное возвышение. Нахмурилась.
- Я бы хотела отдохнуть и освоиться, если ты не возражаешь, - сказала она. 
Техи не ответил; и тогда она первая покинула зал и направилась в царскую опочивальню. Стражники у дверей отсалютовали ей копьями. Амен-Оту вошла, и вавилонянин ступил следом. Техи закрыл за ними тяжелые двойные двери. 
Амен-Оту оглядела комнату - простые беленые стены были, однако же, искусно расписаны растительным орнаментом, поверху тянулся золотой фриз, с собственным именем и всеми тронными именами Осириса Аменхотепа; и мозаичный пол, из кусочков яшмы и оникса, изображал огромное солнце с лучами-руками. Амен-Оту знала, что поклонение Атону начал еще отец Эхнатона... 
- Ты знаешь, Великий Хор, на самом деле... - начала она, обращаясь к своему спутнику. 
И вдруг вавилонянин резко оборвал ее. 
- Ты для этого просила, чтобы я отрастил волосы? Для всех здесь я тот, кто им нужен, - и только для тебя я настоящий!.. 
Ее охватило сочувствие. И горькое сознание их одиночества. 
- Да, конечно. И я тоже только для тебя настоящая, милый брат, - сказала она. 
Техи улыбнулся с оттенком горечи и снял шлем - он продолжал брить голову: нельзя было отступать от обычая до самой коронации. 
- Ну, так что ты хотела сказать? 
- На самом деле мало что изменилось, - закончила она свою мысль. – Амон давно стал таким же единым божеством, каким пытались сделать Атона. Конечно, мы вернем людям всех старых богов, но... 
- Но Амон объединяет всех низших богов. И это бог для каждого – от самого бедного ремесленника, а не только для высоких господ. 
Амен-Оту улыбнулась. Такое понимание между ними до сих пор было очень отрадно. 
- Я пойду к себе, хорошо? Вечером пошли за мной, как станешь ложиться. Или лучше приходи сам. 
Разумеется, у нее были собственные покои на женской половине, по соседству с пустым теперь гаремом, - и ее маленькая спальня представлялась обоим куда уютнее, чем эта. Амен-Оту поцеловала своего повелителя в щеку, оставив оранжевый след от хны, и они расстались. Будущая царица направилась к себе. 
Ситамон встретила ее низким поклоном, сияя от радости и гордости. Амен-Оту улыбнулась в ответ.
- Мы все славно потрудились, не правда ли?
Она села, и Ситамон принялась осторожно снимать с нее парик – синий, с золотой сеткой. Многие женщины Та-Кемет стригли волосы, спасаясь от жары - и чтобы лучше сидели парики; но сама Амен-Оту до сих пор почти не носила искусственных волос. Потом Ситамон освободила ее от тяжелых колец и драгоценной пекторали, напоминавшей воинский панцирь; и Амен-Оту вздохнула с облегчением. Она взяла маленький веер из страусиных перьев и, обмахиваясь, удовлетворенно обозрела свои владения. Взгляд ее остановился на неприметной двери в углу.
Эта спальня была смежной с приемной - она станет принимать там своих управителей и просителей…
Насчет нового положения Ситамон сомнений быть не могло. Амен-Оту уже назначила ее старшей над всей челядью в гареме и своей главной наперсницей. Когда чело Амен-Оту увенчает золотая кобра, Ситамон тоже получит подтверждение своего статуса на папирусе: оно будет скреплено личной печатью царицы.
Что касается управителей самого фараона и членов его совета, тут стародавний обычай приходил им на помощь. Никого не удивляло, когда новый фараон сразу после восхождения на престол менял большую часть управителей и назначал верных себе людей. Амен-Оту уже не раз говорила с Техи об этом: и хранителем царской печати должен был стать один из самых способных ее учеников, Па-Мин, а еще трое войдут в совет.
- Уаэнхор здесь? – спросила она, очнувшись от своих мыслей.
- Он уже час как дожидается в приемной, моя госпожа.
- Позови его.
Приемная – для просителей и тех, кто неизвестен ей, а не для испытанных друзей…
Уаэнхор вошел, кланяясь. Несмотря на то, что Амен-Оту еще не требовала никаких церемоний, он опустился на колено и поцеловал ей ноги.
- Встань.
Она откинулась на спинку кресла и, улыбаясь, окинула его взглядом.
- Я назначаю тебя моим главным управителем и начальником ткацких мастерских великой царицы, - сказала Амен-Оту. – Я хочу, чтобы ты уже теперь ознакомился со своими обязанностями.
Уаэнхор дрогнул от радости и признательности; он снова низко поклонился, сложив ладони перед грудью. Ткацкие мастерские принадлежали Тейе, матери Эхнатона, и отходили Амен-Оту как новой великой царице. Конечно, личное имущество царской семьи осталось в неприкосновенности; однако эти владения были отобраны в пользу короны.
- Можешь идти. Возьми своего писца, возьми стражу и приступай, завтра предоставишь мне первый отчет.
Когда Уаэнхор вышел, она подумала, что Джосера-Хеперу надо сделать начальником кладовых Амона. Конечно, такое назначение уполномочен сделать только фараон, но Техи согласится - чтобы они постоянно имели в доме Амона своего осведомителя...
Амен-Оту резко рассмеялась. Она опять подумала, что Еретик до сих пор жив; а значит, остается единственным правителем и живым богом Та-Кемет, - и все, что они сейчас делают для восстановления Маат, есть худшее беззаконие, какое только можно представить!
Положение дел в Ахетатоне не менялось. Конечно, она уже начала обзаводиться шпионами, как Нефертити; и ей докладывали, что фараон болен и не покидает своих покоев. Здоровье Эхнатона давно пошатнулось – он изводил себя молитвами и постом больше, чем любой жрец, и многие часы проводил на солнце, что было отнюдь не полезно; приступы священной болезни случались с ним в последнее время все чаще.
Амен-Оту даже сама побывала в Ахетатоне несколько дней назад, чтобы забрать из своего дома все, что хотела, и лично ободрить тех своих учеников, кто предпочел остаться. Но ей не удалось выведать больше того, что сообщали обычные смертные. И она решила пока оставить все как есть.
Через два дня они устроили во дворце первый пир для своих придворных и вельмож. Часть их переметнулась от Эхнатона к будущему царю - но большинство было приближено Техи только сейчас. Все назначения он и Амен-Оту подробно обсуждали между собой и взвешивали…
На этом же пиру, в присутствии всех благородных свидетелей, ее с вавилонянином поженили – еще не как царя и царицу, а как простых смертных. Амен-Оту запомнила, как разбивались у их ног горшки с бычьей кровью и молоком, как розовая жидкость пенилась на мраморном полу. Голова у нее кружилась от фимиама, от густого запаха крови, от пожеланий благоденствия со всех сторон; она плохо сознавала слова брачной клятвы, которые произносили ее уста. Однако когда молодой жрец, совершавший обряд, потребовал от Амен-Оту подтвердить, что она «не имеет другого живого мужа», бывшая дева Амона словно проснулась – и ее охватило желание дико расхохотаться… О, какой обман, величайшее из всех лицедейств!
Она встретилась глазами с Таа – второй пророк Амона сегодня был приглашен как гость, а не как священнослужитель. Он едва заметно улыбнулся неумерщвленной, с выражением полного одобрения и сообщничества; и ей стало легче.
Брачную ночь она и Техи впервые провели в царской опочивальне, на огромном позолоченном ложе с ножками в виде львиных лап. Им было хорошо, как всегда; но Амен-Оту по-прежнему казалось, что эти великолепно изукрашенные покои не может согреть никакая страсть. И здесь только усилилось чувство, что она и ее повелитель занимают чужое место - и за ними незримо наблюдают враждебные глаза... 
Через пятнадцать дней должна была состояться коронация. Красно-белую корону Севера и Юга Техи привез Хоремхеб - это оказался высокий, крепко сбитый человек с грубыми чертами простолюдина. Военачальник был неразговорчив, но, несомненно, неглуп и приметлив - и себе на уме. Впрочем, о состоянии Эхнатона он доложил то же самое - царственный узник ослабел телом и духом и много молится у себя в покоях; а еще много времени проводит в гареме, на женской половине. Низложенному фараону преподнесли подарки по случаю празднования нового года - такие знаки внимания не запрещались. Но и только! Всем преданным людям, кто остался с Еретиком, было ясно, что дни его миновали... 
Сама церемония состоялась в Ипет-Исут. Это было действо, не предназначенное для глаз народа: но во внутреннем дворе дома Амона, украшенном пилонами, где установили троны для царя и царицы, собрались все их приближенные. И, разумеется, все четверо главных жрецов Амона. 
Медленно, в благоговейной тишине, неумерщвленные взошли по ступеням и заняли свои троны. Верховный жрец Птахотеп, еще молодой и величественный человек, в белом облачении со шкурой пантеры через плечо, окропил нового царя водой и возложил на его обритую голову корону. Выглядел первый пророк Амона так, точно двигался во сне и не вполне сознавал, что творит, - но он совершил то, что от него требовалось!.. Скрещенные руки фараона сжали символы власти, крюк и цеп. Глашатай, стоя у подножия трона, громко и монотонно перечислил все титулы, которые отныне принимал Хаи-эн-Ра... 
Затем настал черед главной супруги царя. Чем ближе подходил этот миг, тем сильнее ее терзал страх - что кто-нибудь ее разоблачит и она уже никогда не станет царицей!.. Но Птахотеп невозмутимо проделал над ней тот же самый обряд; и, наконец, на голову Амен-Оту опустилась вожделенная золотая диадема с коброй. 
После этого царь и царица в сопровождении всей своей свиты отправились во дворец, где было устроено празднество. На нем выступали музыканты, акробаты, вино лилось рекой. Все любимые ученики, - теперь доверенные слуги фараона и его жены, - присутствовали здесь; и они наконец-то улыбались друг другу и открыто смеялись, торжествуя свою победу... 
А через три дня после этого в Уасет примчался вестник с ужасным известием. Эхнатона нашли мертвым в постели! 
Первым, что ощутили узурпаторы, услышав эти слова, было огромное облегчение. А потом пришли ужас и гнев. 
- Это твои жрецы! - обрушился Техи на свою жену, когда Амен-Оту по его приказанию спешно явилась в тронный зал. - Ты развязала им руки и без конца прикармливаешь!.. 
- Нет. Нет! - мотая головой, ответила царица, столь же яростно отметая эти подозрения. - По крайней мере, это не Таа - и никто из тех, кого я знаю! 
Она подошла к фараону вплотную. 
- Ты же знаешь, я чувствую намерения тех, кто постоянно близок ко мне. Мне для этого, как и тебе, не нужны шпионы. 
На несколько мгновений повисло угрюмое молчание. Теперь их власть обрела всю видимость законности - однако столь дерзкое деяние означало, что за их спинами орудует ловкий враг! 
- Конечно, возможно, Эхнатон умер своей смертью. Он и вправду был плох, - медленно начал Техи. - И никаких следов яда не нашли... 
Но супруга только качнула головой. Хотя он и сам в это не верил. 
- Ничего установить с определенностью уже не удастся, - произнесла Амен-Оту. - Но, по крайней мере, хорошо, что о его смерти стало известно только теперь, а не перед нашей коронацией. Ведь Эхнатон скончался раньше: пока еще вести до нас добрались! Тогда пришлось бы объявлять семидесятидневный траур по всей стране, и церемония была бы отложена на целых два месяца! 
Фараон улыбнулся. И она тоже смогла улыбнуться. 
- Но теперь вся власть наша. И каждый день может изменить великое множество судеб, сколько бы этих дней нам ни осталось, - закончил Хаи-эн-Ра.