Я — фанатка

Глава 12 Марта

Нарядные ели оделись в белые лёгкие накидки. Голубевшие холодом узоры инея раскрасили окна. Хруст нехоженой морозной целины звучал уютно и празднично.

Я была готова назвать любимый месяц в году — декабрь.

Мне и раньше нравились заметённые снегом холмы. Сглаженные линии и вытравленный цвет превращали знакомые пейзажи в потусторонний мир. Пустота позволяла взгляду блуждать в бесконечности мыслей, отдыхать, даря иллюзию, что время остановилось и потому можно никуда не торопиться и ни о чем не волноваться.

Но сейчас декабрь казался ещё более чарующим.

Тихие светлые утренние часы в дни отдыха, когда мы с Филиппом погрузились в знакомую рутину проверки регистрационных журналов, наполняли грудь кристальной безмятежностью.

На запястье вспыхнула случайная искра. Я перевела взгляд на руку, ловя уроненную пылинку зорюющего солнца. Та скользила вдоль грани моей черной розы. Браслеты Филиппа давно вернулись на своё место.

Я незаметно посмотрела на самого дарителя — Филипп отыскался напротив. Он не заметил, что я подглядываю и потому не мешал мне ласкать взором крутизну безупречного лба, скат фигурного носа, идеальную линию светлых бровей, завиток ресниц по самому краю, почти прозрачный и едва различимый, легкие изгибы манящих губ, цветущих спокойствием розового бутона. Мне казалось, я бы с лёгкостью смогла его нарисовать, зная совершенное лицо до мелочей.

— Будешь так смотреть, — произнёс Филипп, не отрываясь от страницы, — нам придется спуститься в подвалы.

Серые глаза заглянули в мои.

— Идём?

Филипп порозовел, но поднялся, я последовала за ним. Мы покинули библиотеку, оставив все принадлежности на столе. Дошли до знакомого алькова и, убедившись, что никто не смотрит, нырнули за стену.

Вниз мы не пошли, в этом не было необходимости. Огонь я не зажигала, это тоже было лишним. Мы схлестнулись с той страстью, которая обуревала каждого из нас, где бы мы ни находились. Иногда притяжение становилось нестерпимым. Как сейчас.

Мое тело опалило жаром. Мы сцепились так плотно, что под одеждой вмиг образовалась душная испарина. В груди стало тесно, низ живота закручивало огненным жгутом.

Я ощущала руки Филиппа, скользящие по моей спине, ласкающие бока, прижимающие ближе. Он целовал меня жадно.

Мне хотелось его персиковой сладости не меньше. Я кусала и глотала его. Льнула так, что меня бы осудили в приличном обществе даже если бы мы были супругами. Мои пальцы зарылись в его шелковые кудри. Мне так нравилось, что они стали длиннее и я могу играть с ними на мгновенье дольше.

Мы с неохотой отрывались друг от друга. Филипп всегда чувствовал момент и останавливал нас. Я не обижалась — видела, что и ему это стоит немалых усилий. Но всё равно показывала своё неудовольствие, когда он вторым, чтобы не привлекать внимание, возвращался из тайного коридора.

Сейчас было так же.

Спустя пять минут он, с приглаженными волосами, оправленной одеждой и
самым невозмутимым видом сел напротив. Одно дело было выражение лица и совсем другое - кровь, всё ещё бурлившая в его жилах. Скулы продолжали пылать румянцем, а губы гореть моими поцелуями.

— Прекрати так смотреть, — произнёс он, но я знала, что ему нравилось когда я так смотрела — он сам однажды в этом признался.

Я закусила кончик пера, продолжая прожигать его томительным взором.

Он выпрямился и глубоко вдохнул, пытаясь вести себя не самым очевидным образом для человека, изнывающего от желания.

— Я хотел тебя спросить, — начал он, одернув лацканы короткой жилетки. — Ты согласишься пойти со мной на зимний бал? В этом году.

Я, признаться, ждала приглашения.

— Нет.

— Марта! — чуть громче чем это считалось уместным, выпалил Филипп.

— Шучу. Конечно, пойду, — расцвела я довольной улыбкой, потому что мне удалось его подловить.

Поддразнивать Филиппа мне очень нравилось. Он был таким трогательным в моменты искренних чувств. Я хотела смотреть на его уязвимость снова и снова.

— Совсем не смешно, — с упрёком произнёс он.

— Но если бы мы не пошли на бал… — протянула я, продолжая заглядывать ему в глаза. — Ты бы снова мог прийти в мою комнату.

Филипп замер. Его щеки из розовых превратились в свекольные. Он закашлялся.

— Исключено! — он сел в полоборота, лицом к окну, не в силах смотреть на меня дальше.

А я вздохнула, чувствуя приступ не то голода, не то страсти. Я плохо ориентировалась в своих ощущениях. Новые оттенки пламени стали вспыхивать во мне с самого нашего первого разговора. И чем больше мы проводили вместе времени, тем удивительнее становились радужные переливы оранжевого, малинового, кораллового, что блуждали по мне крутящими вихрями.

Все их вызывал Филипп. И даже мысли о нём.

Я, конечно же, снова его дразнила. Вернее сказать, я бы и виду не подала, если бы он согласился. Но я точно знала, что откажет. Он был слишком хорошо воспитан и потому прекрасно разглядел за моей шуткой недвусмысленный намёк, который предпочёл проигнорировать.

Вот уж вред от хорошего воспитания.

***

Снова штормовой шум в коридоре и настежь распахнутые двери. Снова вещи, разбросанные повсюду. Снова крики, ругань, перебранки, слезы по поводу испорченного платья, неудавшейся завивки, кривой линии подводки, которую никак не удавалось замаскировать.

Я замерла перед большим настенным зеркалом у входа в собственную спальню и разглядывала себя с несколько более пристальным вниманием, чем в любой другой день.

Изменилось во мне немногое. Прическа осталась копной вычесанных волос, ниспадавших по обе стороны лица, не тронутого ни граммом особых средств.

Но вот новое платье сидело на мне замечательно. Черное, длинное, оно не было по-модному пышным. Под подолом пряталась только одна юбка грубой сетки, чтобы сгладить нижнюю часть пропорций. Верх сидел точно по фигуре, переливаясь мягким сатиновым блеском, и поднимался достаточно высоко, чтобы полностью скрыть небольшую грудь. Никаких глубоких — пошлых — декольте. Эту часть покрывал гипюр кружева до самого основания шеи, на котором затягивалась чёрная полоса из той же материи, что и остальное платье.