Я хорошо тебя вижу.

Тихо, тихо в лесу.

София не видела его глаз. Она чувствовала только его грудь — широкую, твердую, как бронежилет, — которая давила ей в лопатки, не оставляя пространства для вдоха. Александр вжимал её в шершавый ствол дуба, его ладонь почти полностью закрывала её лицо, заглушая крики, а пальцы второй руки с силой впивались в бедро.

— Мало... — этот хрип над самым ушком заставил её содрогнуться.

София думала, что это финал. Что сейчас он отпустит её, и этот кошмар в лесу, в десяти километрах от ничего не подозревающего брата, закончится. Но когда его движения возобновились с новой, еще более яростной силой, она взвыла в его ладонь. Она зарыдала так отчаянно, что даже кукушка, отсчитывавшая майские секунды где-то в чаще, захлебнулась.

Она хотела биться затылком об его грудь, разодрать свое лицо об кору дерева, лишь бы перестать чувствовать ту другую боль. Ту, что пробивала её снизу от каждого его толчка, что из раза в раз подкидывала её бедра настолько, что ноги теряли опору. Она висела на его руках, зажатая между вековым деревом и стокилограммовым весом внука генералов.

Хотелось разодрать висок, в который он тяжело, с хрипами дышал. Оторвать к чертовой матери свои маленькие ушки, которые он с силой сжимал губами, почти до крови.

Когда же Он закончит? По ногам текло, жгло и натирало внутри. Боль была настолько сильной, что терпеть не было сил. Голова разболелась от приглушенных его огромной ладонью криков.

София знала: она не забудет никогда этот вес, который продавливал её к стволу. Не забудет, как он двигался — молча, эффективно, дисциплинированно, даже в моменты полного безумия оставаясь разведчиком, выполняющим боевую задачу. Его дыхание над макушкой, запах дорогого табака и ощущение полной, абсолютной обреченности.

Для всех он оставался «молчаливым роботом» Громовым из университета имени Невского. И только она теперь знала, какой зверь живет за этой безупречной выправкой.

Всё должно было быть иначе. Веселая поездка 1 мая, шутки брата-близнеца Руслана, запах дыма и первой травы. Но одна случайная встреча у воды, один косой взгляд — и Громов, который годами игнорировал её присутствие, словно сорвался с цепи.

Его дыхание над макушкой стало обжигающим. София чувствовала свою полную обреченность. В этом лесу, под звуки проснувшейся природы, «золотая внучка» ФСБ была лишь добычей для человека, который привык побеждать еще до начала боя.

***

В школе они были как лед и пламя, запертые в одном здании, но разделенные невидимым бронированным стеклом.

Александр Громов всегда был в центре своей «стальной» компании. Группа парней, таких же дисциплинированных, коротко стриженных, будущих офицеров и управленцев. Они занимали отдельный стол в столовой, говорили негромко и никогда не участвовали в школьной самодеятельности. Громов был их негласным лидером — молчаливый исполин, который перемещался по коридорам с такой сосредоточенностью, будто каждый его маршрут был боевой задачей. Он не смотрел по сторонам, не заигрывал с девочками и, казалось, даже не замечал ярких плакатов на стенах.

София Касаева же была эпицентром вечного праздника. Вокруг неё всегда крутилась шумная толпа, слышался смех и громкие споры на черкесском с братом Русланом. Если в актовом зале гремела музыка — значит, там София. Если в коридоре кто-то проносился вихрем, сбивая дежурных — это София и её друзья. Она была «золотой внучкой», живой, искрящейся, воплощением южного солнца и абсолютной свободы.

Они видели друг друга каждый день в течение семи лет.

Она видела его широкую спину в школьном пиджаке, когда он стоял на линейках, неподвижный, как скала. Знала, что это «тот самый Громов», чья фамилия заставляет учителей выпрямлять спины. Но он был для неё слишком пресным, слишком правильным, похожим на оживший устав. Скучный сухарь — так она думала, пролетая мимо него с охапкой воздушных шаров или сбегая с уроков.

Он видел её. Не мог не видеть. Вспышки её красного платья, звонкий смех, долетавший до библиотеки, её вечные казусы — то она застряла в окне первого этажа, то рассыпала блестки по всему вестибюлю. Для Громова она была частью другого пейзажа. Красивая, шумная, чужая. Он не осуждал её и не восхищался — он просто фиксировал её присутствие, как фиксируют помехи в радиоэфире. Она не вписывалась в его систему координат, где всё было подчинено логике и подготовке к службе в разведке.

Их миры не соприкасались. Между ними не было ни ссор, ни симпатий, ни даже коротких «привет». Они были представителями двух мощных династий, которые уважали границы друг друга, соблюдая негласный паритет тишины.

Никто в школе — и уж тем более они сами — не мог предположить, что спустя годы, 1 мая на берегу реки, эта многолетняя дистанция схлопнется в одно мгновение, превратившись в разрушительную, болезненную близость.

***

Майское солнце палило сквозь листву, и на поляне у реки стало совсем жарко. В какой-то момент музыка сменилась на стремительные, бьющие в самую кровь ритмы лезгинки.

Александр стоял в тени старого дуба, чуть поодаль от всех. Его взгляд, как прицел, был зафиксирован на Софии. Она стояла в кругу друзей, раскрасневшаяся, живая. Рядом с ней крутился Азамат — сокурсник, парень из «своих», чей род был так же уважаем, как и семья Касаевых.

Громов видел, как они о чем-то тихо переговаривались, пока Руслан отвлекся на шашлык. А потом София сделала то, что заставило Александра едва заметно сжать кулаки так, что побелели костяшки.

Она подняла руки к голове, и на мгновение её фигура стала похожа на изящную амфору. Одним плавным движением она стянула с волос тонкую шелковую резинку, и густая каштановая волна рассыпалась по её плечам, закрывая спину почти до талии. София протянула эту крошечную вещь Азамату. Тот принял её так, словно ему вручили высшую государственную награду, прижал к губам и, не сдержав ликования, сорвался в танец.

Парни вокруг одобрительно загудели, захлопали в ладоши.