Я и есть это слово

Часть 1

Как я стал таким? Не знаю. Первый шаг туда всегда незаметен. Кто знает, почему люди становятся такими. Зло приходит в мир разными путями. У кого-то оно врождённое.

У меня всё началось с детства. Детства, которого-то и не было. И это самое обидное.

Хорошо помню наш южный городок. Недавно полетел в космос человек. Все так радовались. И никто не заметил ещё один полёт. Только не в космос, а наоборот — вниз. Пока только в овраг. И не человек полетел. А так — есть тут один, тёткин племянник, сирота, малой с квартиры номер пять, девочка-плакса или просто Серый. Вот столько у меня имён к моим десяти годам жизни набралось.

Я помню, как бежал по пустырю, а они, дворовые пацаны, вчетвером гнались за мной, улюлюкая, — гнали как зайца. Отчаявшись, я прыгнул прямо в овраг, через густые кусты и жгучую крапиву.

Продирался сквозь них так, словно беглый зэк рвётся через колючую проволоку. На самом дне оврага журчал маленький ручей. Я долго сидел около него, смывал грязь с кровавых царапин, плакал и исступлённо мечтал о том, как отомщу. Вот эта-то мечта, наверное, и стала трамплином для моего прыжка. Но не вверх, конечно. А глубоко вниз.

Позже мне стало понятно, почему они меня гоняли. Они были точно такими же, как я. Только трусливее. Эти пацаны могли охотиться только стайкой, да и то не до конца, а лишь до края оврага — на большее у них никогда не хватило бы духу. Погонять жертву ради забавы и отпустить — вот и всё, на что они были способны. Но это не охота дикого зверя. Это тараканьи бега.

В десять-тринадцать лет мир вокруг кажется чересчур резким и контрастным, всё воспринимается острее, чем есть на самом деле. Тогда я был искренне уверен: меня хотят убить. И поэтому всё, что я делал в ответ, казалось мне абсолютно оправданным.

В мыслях я раз за разом крутил один и тот же фильм: суд в нашем местном Доме культуры. Будто я стою на сцене и рассказываю залу, что они со мной творили, а главное — что хотели сделать. Люди в зале слушают молча, насупившись, а потом встают и выносят вердикт: «Таким подонкам наказание только одно — смерть». Именно тогда в моём этом внутреннем кино впервые появилось это слово. Слово, которого боится любой человек. Особенно тот, кто считает себя жертвой. Но я его больше не боюсь. Потому что я и есть это слово.

В тот день я кое-как отмылся от грязи и даже застирал рубашку. Тётка за неё точно прибьёт. Эту несчастную рубаху до меня переносили все дети, что старше меня, из нашей коммунальной квартиры. Она досталась мне по наследству, как и остальное тряпьё. Тогда так было принято. Новая одежда доставалась самому старшему. Потом донашивает тот, что помладше и поменьше. И так по цепочке.

Я в той квартире был самым мелким по росту и комплекции из тех, кому дарили одежду. Мне и доставалось в последнюю очередь это тряпьё, что годилось только на тряпки. Но к чужим обноскам я давно привык. Как и к привычке доедать с чужих тарелок вкусные куски, пока никто не видит.

Тётка упорно не отдавала меня в детдом, хотя соседи и учителя в один голос советовали ей это сделать. И дело тут вовсе не в жалких двенадцати рублях опекунских выплат, что она получала за меня. Повзрослев, я осознал: она просто пыталась превратиться из вечной жертвы-неудачницы хоть в какого-то хищника.Из породы тех беззубых, слабых тварей, которых стая давно выставила вон, и им остаётся охотиться лишь на самых маленьких и беззащитных. Знаете, такая волчица-изгой, которая способна питаться одними мышами. Ну и ещё, конечно, показать миру, что она не спившаяся скотина, а человек. Помогает вот, взяла сиротинку.

Вечером дома, лёжа на тахте за занавеской, я придумывал план мести. Главным заводилой у них был, конечно же, Рыжий Генка. Он невзлюбил меня с самой первой встречи. В тот год, когда Генка переехал со своей матерью и кучей мелких детей к нам в дом, прямо в наш подъезд, мы поначалу даже как бы подружились. Он хвастался своими вещами, которые привёз из деревни: показал армейский фонарик со шторками, патроны и пугач под них, сделанный из загнутой трубы.

Тот пугач мы тогда с ним сразу замотали в тряпку, отнесли в дровяной сарай и засунули глубоко в поленницу у самой стены, в углу, где никто бы не добрался. Патроны тоже скрутили в масляную тряпку-узелок и засунули рядом. Это я придумал туда спрятать. Генка тогда уверял, что пугач бьёт без промаха метров на десять и насквозь пробивает доску толщиной с палец. Мы продружили несколько дней, пока он сидел с малыми дома, а его мать искала работу.

А когда настали выходные, Генка вышел во двор и сразу познакомился с пацанами. Те у него и спросили: «А чё ты с девчонкой этой лысой ходишь, что ли?» Девчонкой они называли меня за то, что я, тогда ещё десятилетний пацан, пускал слёзы от всякой, по их мнению, ерунды. «Он же плакса в юбке», — сказали они Генке. И Генка сразу отвернулся от меня. А потом стал травить и смеяться хуже остальных. А посмеяться, конечно, было над чем. Тётка меня одно время в платье девчачье одевала — вот для всех потеха была.

Тот случай со старым платьем, которое тётка нацепляла на меня, отправляя гулять на улицу, я тоже хорошо помню. Тётке где-то отдали его, мол, материал хороший, распорешь да сошьёшь пацану что-нибудь. Но перешивать ей было лень. Она надела это платье на меня, поправила кружева и сама усмехнулась. И отправила гулять. Я послушно вышел во двор, и через минуту меня окружили хохочущие дети.

Но тётка даже тогда сказала: «Детское и чистое! Какая разница, кто носит? Пусть гуляет, за своими смотрите!» Это она отвечала соседям, которые говорили, что нехорошо мальчишку в девчачье наряжать и что дети во дворе надо мной смеются. А вид у меня и правда был — обхохочешься. Стригли меня всегда наголо. Стриг старый дед-сосед сломанной машинкой и вечно оставлял клочки волос на макушке. И пока они отрастали, я был похож на какой-то дикий куст: уши в стороны, шея худая, а на теле — платье с оборочками.

Я потом это платье выкинул втихаря. Получил, конечно, тяжёлую затрещину от тётки, но зато хоть перестал смешить весь двор.