Я и кузен мистера Дарси

Глава 2

Первые дни после моего «пробуждения» я, конечно, провела в полном шоке. Целую неделю я притворялась, что мне очень плохо и я лежу практически без сознания, чтобы мои свежеобретенные родственники ни о чем не догадались. А сама в это время постепенно приходила в себя и потихоньку осознавала новую реальность.

В этой реальности молодая барышня Роуз жила в Англии (носившей здесь название Ингландии) в начале 19 века. На престоле восседал Георг III, женщины разгуливали в нешироких платьях с завышенной талией, а мужчины любили потолковать о Наполеоне Бонапарте и порой норовили сбежать в Хиндустан (то есть Индию) за его мифическими богатствами.

В общем, все было примерно, как в соответствующем периоде истории моего мира, но за некоторыми исключениями вроде названий стран, элементов моды и… и еще чего-то неуловимого, чему я пока затруднялась дать определение.

В день моего появления в небольшом семействе Уилкс разразился грандиозный скандал. Наследник покойного отца Роберт Уилкс вынужден был признаться матушке, что состояние их дел вовсе не столь радужное, как она полагала все последние годы. Основной капитал, те полторы тысячи фунтов годовых, к которым привыкла миссис Уилкс, и те две, которыми располагал лично Роберт, мало-помалу осели в кошельках кредиторов, усиленно выбивавших долги, которые, оказывается, оставил после себя отец. Но все это еще было поправимо, если бы молодой мистер Уилкс не поверил своим лондонским друзьям и не изъял большинство остававшихся у семьи средств из надежных государственных фондов, вложив их в два сомнительных предприятия за пределами страны.

Точнее, поначалу эти предприятия вовсе не выглядели сомнительными. Что могло быть доходнее сахарной плантации на Антигуа и хлопковой — на Ямайке? Сотни уважаемых семейств либо давно приобрели себе подобные хозяйства, либо постарались в них инвестировать. Не так ли?

Роберт, развесив уши, слушал «опытных» товарищей, мысленно уже примеряя на себя титул баронета, а также шикарный кашемировый фрак, в котором он в своем новом модном фаэтоне, запряженном четверкой лучших кливлендских гнедых, подъезжает к Элдерхоллу… Да нет, какой там Элдерхолл. К роскошному особняку в Лондоне! Выходит и небрежно бросает дворецкому: «Милейший, распорядитесь, чтобы к завтрашнему вечеру подготовили особый ужин. Нас почтят вниманием виконт Херефорд и барон Толбот с супругами, и нужно произвести должное впечатление. У виконта как раз есть две прелестные дочери на выданье…»

Откуда же бедному Роберту было знать, что хлопковую плантацию отдавали за бесценок, потому что все предприятия подобного рода на Ямайке как раз схлопывались с оглушительным треском — их сейчас активно переводили в американские южные провинции, а за сахарный тростник на Антигуа шла такая бешеная конкуренция, что приобретение Уилкса не продержалось и трех месяцев, прекратив свое существование под безжалостными ударами компаний-соперников.

Роскошный особняк рассыпался на жалкие камешки, кливлендские гнедые ускакали, задрав хвосты, а досточтимые виконт и барон, раскланявшись, как и подобает вежливым аристократам, стремительно удалились, роняя часы, платки и лорнеты. Роберт остался один на один со своими рухнувшими мечтами — с пустыми карманами, без друзей и с трагической обязанностью как-то сообщить обо всем этом матери и сестрам, которых он в свое время поклялся отцу обеспечивать до конца дней или до удачного замужества.

Теперь об удачном замужестве Роуз и Кэтрин могли попросту забыть, а у семьи оставалась, дай Бог, жалкая тень былого достатка. Да и тот был обеспечен благодаря помощи двух оксфордских знакомцев Роберта, один из которых как раз подыскивал себе поместье и согласился купить Элдерхолл, а второй потратил много личного времени и сил, разобравшись в делах и документах приятеля, помог ему закрыть основные кредиты и вложить оставшиеся после этого деньги в надежные ценные бумаги.

Четыреста тридцать фунтов в год — это все, чем теперь могли располагать четверо Уилксов. Что мгновенно низводило их с уровня зажиточной поместной знати до «очень скромно обеспеченной» семьи. И конечно, при таких доходах сестры Уилкс не имели права рассчитывать на какое бы то ни было приданое.

Разумеется, это еще не являлось бедностью. Заработная плата простых людей: прислуги, рабочих и фермеров — составляла от пятнадцати до двадцати пяти фунтов в год. А семейство Уилкс со скрипом, но все же по-прежнему могло принадлежать к джентльменскому сословию, получив снисходительный ярлык «небогатых, но уважаемых». И все же контраст для них был слишком разительным и слишком ужасным.

В первую очередь в одночасье ухудшившееся положение било по двум сестрам. Нет приданого — нет вариантов. Роуз и так засиделась в девицах, а теперь ее шансы составить не то что хорошую, а вообще любую партию равнялись нулю. Семнадцатилетняя Кэтрин же пока еще сохраняла возможность выйти замуж, однако о состоятельных молодых людях тоже больше речи не шло. В лучшем случае на ее руку мог претендовать какой-нибудь приходской священник, торговец или залетный младший офицер.

Двери богатых домов закрывались для Уилксов навсегда.

Вот эту весть и приехал сообщить Роберт своей матери и сестрам. За покаянным рассказом последовал скандал, а потом и поспешное бегство молодого Уилкса из дома, так как он просто уже не мог выносить стенаний, а то и проклятий матери, сыпавшихся на его голову, как из рога изобилия. Миссис Уилкс вовсе не страдала каким-то особо ужасным характером, но нежданное страшное известие полностью выбило ее из колеи и заставило пренебречь аккуратным выбором выражений.

Роуз кинулась за братом в попытке его удержать, но в темноте наступившей ночи не догнала Роберта, а лишь умудрилась споткнуться о камень и крепко приложиться головой к каменной ограде сада.

Роберт уехал, так и не узнав о травме сестры. Ее нашла Кэтрин, вскоре вышедшая на поиски с двумя горничными, лакеем и яркими фонарями. Роуз принесли домой, уложили в кровать и послали за доктором.