Я и кузен мистера Дарси

Глава 8

Как известно, переезд равен двум пожарам. Эта поговорка как нельзя лучше описывала все происходившее с нашей семьей в следующие несколько недель. Сбор вещей, которые мы могли взять с собой, продажа того, что мы должны были продать, и переживания, переживания, переживания…

Ни своих экипажей, ни лошадей у нас теперь не имелось — все ушло заинтересованным лицам. Слуги — пока еще наши — во главе с экономкой готовили сундуки и паковали все мелочи, заворачивая их в бумагу или ткань и складывая в огромные или средних размеров дорожные ящики.

Всю необходимую мебель мы брали с собой, так что ее тоже постепенно зачехляли и готовили к отправке. Ключевым словом, правда, тут являлось — «необходимую». Мы сохраняли за собой наши кровати, самые основные шкафы, комоды, диваны, кресла, столы со стульями и некоторые мелочи вроде тумбочек, зеркал и туалетных и письменных столиков.

По мне — не так уж и мало, но, конечно, не по меркам семьи Уилкс. Многие красивые и дорогие сердцам матушки и моих брата с сестрой вещи, включая неплохие картины, украшавшие дом, оставались в поместье или упаковывались для новых владельцев. Даже если бы мы не нуждались так отчаянно в деньгах, наш будущий коттеджик все равно не смог бы вместить все, что наполняло Элдерхолл. О, сколько слез было пролито миссис Уилкс над каждым предметом, полным для нее драгоценных воспоминаний, и не важно милых или печальных.

Зато с нами отправлялось небольшое фортепьяно, на котором играли все женщины семьи. Да-да, и я тоже. В моей до-здешней детско-юношеской биографии дольно существенное место занимала музыкальная школа. Дальше нее дело не пошло, но старенькое пианино «Лира», по мнению бывшего мужа, «только занимавшее место» я сохранила и даже время от времени за него садилась, чтобы вспомнить былое.

Навыки мои, разумеется, были весьма посредственными, но когда я с неделю назад подошла к инструменту, из любопытства откинула крышку и сыграла пару пьес по лежащим тут же нотам, проходившая мимо Кэтрин сказала, что моя манера игры после травмы существенно изменилась и, что удивительно, — к лучшему. По-видимому, прежняя Роуз играла еще хуже меня, но все же играла. И мои какие-никакие умения вкупе с памятью этого тела оказались весьма кстати, иначе как бы я объясняла родным, почему вдруг потеряла всякий интерес к инструменту, тем более если бы меня бы настойчиво начали просить что-то исполнить… Но Бог миловал.

А что обрадовало меня еще больше, примерно треть библиотеки тоже ехала с нами. По словам Роберта, мистер Вудс был столь любезен, что позволил забрать нам столько книг, сколько мы сочтем нужным. Он вовсе не волновался по их поводу, что дополнительно расположило меня к нему, хотя я и так уже была благодарна этому джентльмену за благотворительное участие в нашей жизни.

Другое дело, что много томиков мы взять все равно не могли. По описанию нашего будущего жилья, любезно предоставленному секретарем сэра Уотфорда, там имелось место лишь под маленькую библиотеку. Но и тому я уже была счастлива. Книги всегда являлись гораздо более неотъемлемой частью моей жизни, нежели музыка, а тут передо мной лежало настоящее богатство в виде «антикварных» — по моим меркам — изданий и всяческой интересной литературы, с которой мне никогда не довелось бы ознакомиться, не окажись я здесь. Положила я в багаж и тот самый томик древнегреческого эпоса… Возможно, я никогда уже не встречу мистера Эшворта, но память о нашем кратком и не сильно внятном знакомстве мне почему-то хотелось сохранить.

Удобного водного пути из Кента в Уилтшир не существовало, так что и нам, и нашим пожиткам предстояла тряская сухопутная дорога, грозившая занять (и в итоге занявшая) полных три дня.

Сначала в наемных крытых фургонах в сопровождении пары лакеев (одного нашего, а второго присланного Уотфордами) отправились все громоздкие вещи. А спустя пару дней — в почтовом экипаже — и мы сами. Но перед этим Роберт объехал всех наших бывших фермеров-арендаторов и с каждым попрощался лично, заверив, что при мистере Вудсе их ждет спокойное и процветающее будущее.

Слуг с нами было всего ничего: лакей для Роберта, горничная для нас и кухарка для всех. В Уилтшире ждал заранее посланный с багажом второй, семейный, лакей, но этим весь штат слуг и исчерпывался. На периодическую панику матери: «Как же мы будем обходиться без прислуги и выезда?!» — я оптимистично отвечала, что в той глуши, куда мы едем, они нам попросту не будут нужны. Боюсь только, миссис Уилкс это ни капельки не успокаивало.

Но найти другие, более утешительные, слова у меня пока не получалось. То, что воспринималось мной отчасти как приключение, для нее было крушением всех планов и надежд. Правда, надо отдать матушке должное, несмотря на частые слезы, она находила прибежище в настоящем, не показном, христианском смирении. Справившись с первым приступом горького отчаяния, теперь она выражала лишь сожаление и недоумение от перемен, однако ни заунывного нытья, ни тягостных жалоб мы от нее не слышали.

Трехдневный путь до поместья Уотфордов Истлэйк-хауса выдался не самым простым. Если фургоны с мебелью и прочим багажом удачно проскочили по сухой погоде, то мы почти все время ехали под проливным дождем, однажды даже застряв в размытой колее. По счастью, от места аварии до гостиницы было не больше двух миль, и мы кое-как до нее добрели. После чего Роберт нашел подмогу и ушел обратно решать проблему, а мы с матерью и Кэтти остались сохнуть и греться в снятых нами комнатах. Слава Богу, никто в тот день не простудился и не заболел.

Незадолго до прибытия в Истлэйк-хаус ливень наконец закончился, тучи разошлись и на нежном майском небе засияло солнце. Я выглянула из окна и невольно залюбовалась открывшимся пейзажем. Окрашенные в светло-зеленые тона поля и перелески то и дело сменяли друг друга, нет-нет да мелькали островки голубых незабудок и темно-сиреневых наперстянок.

День постепенно клонился к вечеру и на краю горизонта уже появилась тонкая лилово-розовая полоска, когда дорога свернула к довольно обширному озеру. На другом его берегу возвышался огромный особняк из темно-серого камня, чьи стены были наполовину увиты плющом. Возведен он был в якобинском стиле, но с тех пор успел претерпеть пару перестроек и приобрел декоративные элементы, свойственные концу 18 века.