Я и мой близнец

7. Тайна двадцатилетней давности

На следующее утро я проснулась с сумасшедшей головной болью. Поднимаясь с кровати, я схватилась за виски и застонала. Какое ужасное самочувствие! Почему это со мной происходит?

Я напрягла память и вспомнила, что вчера за ужином мы пили вино. Сперва мне стало так приятно и хорошо, а потом… А что было потом, я ничего не помнила!

Меня это немного испугало. Почему у меня провалы в памяти? В моих воспоминаниях пусто, но ощущения такие, словно что-то произошло. Но что?

Я встала с кровати и умыло лицо водой из кувшина. Пульсирующая боль очень досаждала, а в животе начинался какой-то ураган. Я с трудом оделась и вышла в коридор. Подойдя к комнате Джоша, я тихо постучала. Он не ответил, поэтому я осторожно толкнула дверь.

Джош еще крепко спал. Я удивилась, потому что он обычно просыпался раньше меня. Я присела на край его кровати и нежно улыбнулась, глядя в его милое лицо. Спит, как ребенок!

Вдруг он зашевелился, а потом приоткрыл глаза.

- Привет, соня! – улыбнулась я ему, а он отчего-то испуганно расширил глаза. Я удивилась и оглянулась вокруг себя. Кроме меня в комнате никого не было.

- Джош, что случилось? – тихо спросила я, а он недоверчиво смотрел в мое лицо.

- Аннабель, ты ничего не помнишь? – спросил он, и я уже собралась ответить ему «нет», как вдруг в моей памяти на несколько мгновений возникло яркое недавнее воспоминание: я бросаюсь на Джоша и просто впиваюсь в него поцелуем!

Я замерла в большом испуге. Что это? Когда это было? Разве это не сон? Это что, было вчера???

- Джош, - жалобно пробормотала я, - я что-то натворила?

Джош утвердительно кивнул.

- Ты бросалась на меня во время ужина с Филиппом и кричала, что любишь меня! – проговорил он спокойно, а вот я побледнела, потом покраснела, а потом начала нервно грызть ногти. В памяти все больше начали вспыхивать вчерашние сцены: попытка поцеловать Джоша, крики, сидя на полу, вдохновенный монолог о трагичности нашей любви…

- И Филипп был там??? – дрожащим голосом спросила я, а когда Джош утвердительно кивнул, я просто упала на его кровать, как мешок с сеном, и с безумными от горя глазами уставилась в белый потолок.

— Это конец! – прошептала я, - Полный крах! Наш четвероюродный брат теперь точно выкинет нас на улицу…

Джош какое-то время молчал, а потом тихо ответил:

- Нет, я не думаю… Мы с ним поговорили потом, и, я думаю, он нас понял…

Я вскочила и испуганно посмотрела ему в глаза:

- Что? Он все знает? Что ты ему сказал?

- Все, Аннабель! Он знает все! Твое поведение вчера не оставило мне выбора…

В тот момент я пообещала себе и Богу, что больше никогда алкоголь не коснется моего рта! Никогда!

- И что на все это сказал Филипп? – побежденно опустив голову, прошептала я.

- Он сказал, что ему искренне жаль нас. А еще он сильно возмутился на отца, сказав, что именно его обман стал виной всему…

Я даже всплакнула.

- Прости, Джош! Опять я это делаю!!! Прости, что извожу тебя… И как мне теперь Филиппу в глаза смотреть?

Но горевать мне пришлось недолго, потому что служанка позвала нас к завтраку. Когда я выходила из комнаты и прошла мимо нее, она покраснела и опустила глаза. «Наверное, я теперь настоящее посмешище для каждого в этом доме…» - горестно подумала я и в отчаянии сжала кулаки.

Завтрак проходил в атмосфере напряженности, хотя Филипп всеми силами старался казаться веселым и непринужденным. Видя, что я все время смотрю в пол и почти ничего не ем, он отложил свою вилку и тихо произнес:

- Аннабель! Ты можешь быть спокойна. Я не виню вас…

Я подняла на него свои измученные покрасневшие глаза.

- Неужели кто-то может понять нас? – прошептала я, с болью глядя в лицо своему доброму дальнему родственнику.

- Да, - кивнул Филипп, - я не вижу вашей вины. Просто… жаль, что вам приходится до сих пор так сильно страдать!

От чувства благодарности я даже пустила слезу, а потом, улыбнулась и начала понемногу есть…

И хотя все закончилось хорошо, для меня наступили очень тяжелые дни. Я чувствовала, что мое сердце сильно измучено, и горечь от многочисленных разочарований начала отравлять мое существование. Я не могла улыбаться и нормально есть, я проводила дни в своей комнате и почти не выходила из нее, молча лежа в кровати и безучастно глядя в потолок. Джош часто приходил ко мне, но был скован страхом. Он боялся, что своим чрезмерным вниманием еще больше доставит мне боли, поэтому вел себя даже более сдержанно, чем обычно.

Потом я заставила себя переключиться на домашнюю работу и попросила у Филиппа разрешения помогать на кухне. Он не противился, хотя и не понял моих устремлений. А мне просто нужно было чем-то занять себя, чтобы меньше думать.

Слуги в моем присутствии замолкали: я уже прославилась здесь, как дикая развратница, влюбленная в собственного брата. Конечно, Филипп уверял, что его несколько слуг – это очень верные и надежные люди, которые не станут распускать сплетни, но их отношение ко мне я чувствовала буквально кожей. Они смотрели на меня с примесью страха и отвращения, что, конечно, еще больше усугубляло мою боль.