Я исчезаю по вторникам

Глава первая

О своём прошлом я помню немного. Точнее, почти ничего. Просто вспышки: драки, крики, сигареты на подоконнике, грязный пол на кухне и чужие люди, что шарахались по квартире. Семья у меня была та ещё, неблагополучная, как пишут в умных книгах. Мать не помню, отца подавно. Может они вообще умерли до того, как меня нашли и вытащили из того дурдома.
До момента, как я переступил порог детского дома, произошло слишком много вещей, но память заботливо смазала детали и сделала это настолько качественно, что до сих пор вещи слишком легко забываются, теряются и исчезают из жизни. Стихи, заданные наизусть, рассыпались на отдельные строфы, которые никак не хотели склеиваться назад. Формулы Виета, которые вчера вроде бы отложились в голове, сегодня исчезали бесследно. Учителя вздыхали, ставили тройки с натяжкой, а я стоял и бараном смотрел в окно, пытаясь вспомнить хоть что-то. Бесился, просился на переменах дорассказать, но всё тщетно.

Однако многое я запомнил хорошо: например первые дни. Точно могу сказать: пока меня везли на машине, я не плакал. Сосредоточенно смотрел по сторонам и пытался запомнить петляющую дорогу, чтобы, как только откроются двери, сбежать обратно в родной кошмар. Это была моя семья. Мой дом. Вся моя маленькая жизнь прошла среди гор немытой посуды и пропиталась затхлым запахом квартиры, где давно не открывали окна.
Новый мир слишком сильно отличался. Он был светлым — таким ослепительно светлым, что сначала приходилось щуриться. Под потолком красовались большие окна, сквозь которые лился солнечный свет, отражался бликами на отполированном полу. Пахло чем‑то непривычным: свежей стиркой, выпечкой из столовой и ещё чем‑то тонким, почти неуловимым. Даже голоса здесь звучали иначе: не резкие окрики, а спокойные, ровные интонации воспитателей. И никто не хватал, не отталкивал — только мягко касались, чтобы привлечь внимание.

Только здесь я понял, что сытым не был никогда. Первая неделя в детдоме стала для моего желудка настоящим испытанием: набитые тарелки вызывали не радость, а истинный животный ужас. Я ничего не мог с собой поделать: давился едой, глотал через силу, ведь думал, что так не сможет продолжаться вечно. Это сейчас откармливают. А что потом? В меня не лезло. Желудок был непривыкшим даже к нормальным порциям, но я насильно заталкивал в себя всё, до чего мог дотянуться. Тяжесть казалась невыносимой, каждый шаг прочь из столовой подталкивал еду из желудка назад к глотке.
Моё несчастное "потом" наступало очень быстро. Когда никто не видел, я запирался в дальней кабинке туалета. Старался быть тихим, но живот крутило, желудок ныл, а глаза болели от слёз. Это нелепое самоистезание продолжалось до тех пор, пока меня не подметили зоркие глаза воспитателей и те не начали выводить меня есть сильно позже, отдельно от остальных.
По-началу я всё равно спешил и давился своей порцией, но мои надсмоторщики отлично справились со своим делом и вскоре я научился спокойно есть ровно столько, сколько мне нужно. Порции давали буквально птичьи, но зато я попривык и перестал кидаться на тарелку. На акклиматизацию дали небольшой срок, а потом началось: сплошной поток новых взрослых, правил, процедур и кабинетов, где меня тыкали, крутили, заглядывали в уши и в душу. Врачи, психологи, ещё врачи, ещё психологи. Все с бумажками, все суетливые. Все с вопросами и смотрят с одинаковым, странным выражением лица. Это сейчас я понимаю, что они были выгоревшие то ли от работы, то ли от существования, то ли от десятка нас, таких одинаковых в своём положении. На всех эмпатии не напасёшься.
Рисуй человечка. Что ты видишь в этой кляксе? Закончи предложение. Выбери цвет, который тебе нравится. Расскажи, что было вчера. Расскажи, что было год назад. А почему ты так ответил?
Эта дотошность раздражала. Они никогда мне не говорили, зачем это всё нужно, только пометки делали и задумчиво кивали головами. Я отвечал. Сначала честно, потом понял, что правда только затягивает процесс. Начал врать. Несильно, ничего такого. Просто сглаживал некоторые углы. Главное не слишком сильно выбиваться из статистики. "Да, нормально было. Да, ссорились. Нет, не помню. Совсем". Они кивали, ставили галочки в нужных мне бланках и отпускали.
Отстали от меня достаточно быстро, я оказался без каких-то страшных болячек и совсем уж неведомых отклонений. И вот настала рутина, въевшаяся в подкорку своей вялой однотипностью.

Я слился со всеми в первый же вечер, когда дежурная прошлась по комнатам с лотком, как медсестра в больнице. На лотке — стаканчики, в стаканчиках — разноцветные пилюли. Кому-то белые, кому-то жёлтые, кому-то цветная горсть.
В детдоме таблетки принимали все и я не стал исключением. Это было также необходимо, как чистить зубы или заправлять кровать. У кого-то витамины — не хватало солнца, железа, ещё чего. У кого-то от давления. У пары ребят проблемы с сахаром — им ещё и уколы ставили, я сначала шарахался, потом привык. У одной девчонки так и вовсе кликуха была "Аптека", стольким количеством таблеток её пичкали.
Я никогда толком не уточнял, что именно и от чего мне дают. Спросил один раз, в первый месяц. Воспитательница в подробности не вдавалась, отмахнулась, мол: "Не твоего ума дела. Пей." Я послушно кивнул и забил. Так что все мы были немного больные. Кто телом, кто головой, кто и тем и другим. Десяток недолеченных болячек и недиагностированных проблем остались и в взрослой жизни — ещё один запоздалый "привет" из прошлого, пусть в доме и делали, что могли.

Итак... Что ещё я запомнил? Запомнил, что деньги в нашем заведении водились, причём неплохие, так что со стороны мы выглядели как обычные школьники из обычных семей. Может, даже чуть лучше среднего. Спонсоры старались: то ли карму чистили, то ли хотели, чтобы общество видело, какие они хорошие и в результате мы выходили в свет идеальными, как импортные игрушки. По утрам я смотрел на себя в зеркало и видел обычного пацана.
Снаружи я был неуязвим.
Думал, что если выгляжу как все, то и проблем не будет. Фиг там, ведь ради замысловатой "социальной адаптации" большую часть из нас распределяли в ближайшие школы.
И вот тогда половина сил уходила у меня на то, чтобы не спалиться. Сделать лицо кирпичом, не дергаться на вопрос «а почему мы не видели твоих маму с папой?», не шарахаться, когда кто-то трогает за плечо. Я играл роль обычного пацана так старательно, как будто от этого зависела жизнь. Наверное, так оно и было. Если бы меня раскусили, пришлось бы объяснять, кто я и откуда. А объяснять это я ещё не научился даже самому себе, не то что чужим.
Я подбирал маски, примерял улыбки, репетировал перед зеркалом расслабленную походку. Запоминал детали идиотских мультфильмов, цитаты из фильмов и любимые игры остальных. И всё равно иногда ловил на себе этот примерзкий липкий взгляд. Внешне ничего не выдавало, в этом я был уверен. Только вот «домашние» — те, у кого были родители, свой угол и запах дома, который не выбьешь никакой химчисткой, — они чуяли химический привкус детдома и их не удавалось отвлечь дорогой курткой. Мне было не понять, что именно подводило: взгляд, что я невольно отводил, когда речь заходила о семье или набор весьма специфических хобби, ведь все мы, «не такие», посещали кружки и занятия при доме. У нас, например, была секция робототехники. Не просто кружок "умелые ручки", а настоящие конструкторы, с контроллерами и моторами, от которых у любого школьного "ботаника" слюни потекли бы. Я научился собирать схемы быстрее, чем решать эти гребаные уравнения.
Только вот попробуй заикнись об этом в школе. Сразу вопросы посыплются: "А где это находится? А на какой улице? А во сколько занятия? А можно с тобой как-нибудь сходить?" И понеслось. Либо признавайся, что ты детдомовский, либо выкручивайся. Я выкручивался. Научился вовремя пожимать плечами и нести новым знакомым первую попавшуюся чушь: футбол, мол, люблю. Рисовать нравится. Никто не лезет с расспросами, если ты говоришь, что гоняешь мяч во дворе или малюешь в альбомчике. Только вот незадача: поиграть в футбол мы всё равно не могли. Гулять нас просто так не отпускали. Режим, расписание, постоянный контроль. И получался замкнутый круг: врёшь, что у тебя есть нормальные увлечения, но подтвердить их ничем не можешь, потому что тебя даже за забор не выпускают без сопровождения. И снова терпишь этот взгляд.

Атмосфера в детдоме, если отбросить все детские обиды на мир, была сносной. Мы жили в комнате на троих. Светлое, чистое помещение, большие окна, за которыми росли тополя. Всё лучше, чем та конура, откуда меня забрали. Действительно неплохое место. Только вот как это объяснить пацану, который уже нахлебался дерьма? Я не умел ценить и плохо расставлял приоритеты. Слишком рано меня жизнь пожевала и выплюнула, чтобы я радовался чистой постели. Для этого надо быть целым, а я уже тогда был разбит на куски. Слишком маленький, слишком потерянный, чтобы заметить: здесь, в общем-то, неплохо. Здесь можно было бы нормально жить, если бы я знал, как это делается.

Сбежать я пытался трижды. В подростковом возрасте это как болезнь: гормоны прут, психика и так шаткая, вот и несёт тебя в никуда. Этим даже домашние страдают.
Первый раз я рванул в двенадцать. Просто взял и пошёл вместо учёбы куда глаза глядят, незаметно отбился от нашей шумной группы.
Не было никакого плана. Никакой цели. Денег — смешная мелочь, заначенная от подарков. Вещей — только то, что на мне. Плохо помню, что послужило мотивом. То ли сопровождающая сказала какую-то херню, то ли пацан из группы косо посмотрел, но во мне тогда что-то щёлкнуло. Далеко свалить не вышло, устал сильно. Сел на остановке, съёжился в комок и задремал. Проснулся от того, что кто-то тряс за плечо. Тётка в полицейской форме.