Я исчезаю по вторникам

Глава вторая

С перспективами на будущее всё было достаточно сложно.
Меня часто вызывали к соцработникам, показывали бумажки, тыкали пальцем в какие-то пункты и подпункты. Я кивал, хотя нихера не понимал. Потом до меня дошло: по одним бумагам я как бы в очереди стою и под льготные выплаты и прочие подгоны подхожу, а по другим — как бы не совсем. Нужно было с этим разбираться, но как бы и не надеяться на то, что это всё точно получится.
— Ты это, — говорила мне женщина с усталыми глазами, — ты деньги откладывай. На всякий случай. Сам понимаешь, очередь двигается... не шибко быстро.
Я тогда плечами пожал. Ближайшие два года всё равно должен был провести здесь: на приёмную семью в детстве не надеялся, сейчас тем более не ждал. Редко таких здоровенных забирают. Ну и чёрт с ним, потом всё равно в какую-нибудь общагу завалиться можно. Не пропаду.

После всей бумажной волокиты с шестнадцати мне разрешили работать. Официально: с бумажками, с трудовой книжкой, не более 35 часов. Всё чисто, всё по закону. Ну и помогали, конечно. В детдоме была женщина, которая искала подработки для старшаков: то в магазине коробки перетаскать, то улицы мести, то ещё какая херня подворачивалась. Что-то называли волонтёрством: оттуда можно было забирать разные полезные грамоты, мол, докажешь, что ты человек с активной гражданской позицией, полезный обществу. Не помню, где они лежат.
Платили в те года копейки, но это были мои копейки. Первые в жизни, которые я сам честно заработал и мог потратить на что хочу.
И вот тут моя дурная голова включилась на полную. Толку откладывать на квартиру, если там суммы такие, что за два года таких подработок всё равно и трети не накоплю? А в фильмах все крутые пацаны двигались на колёсах. Даже в журналах, которые кто-то притаскивал тайком, — опять были они: железные монстры с хромированными боками.
И я загорелся этой идеей. Начал откладывать. С каждой подработки — половина, если не больше, шла в конверт. Потихоньку начал изучать марки, модели, цены... Спрашивал у старших пацанов, которые шарили. Листал объявления, бесконечно сохранял фотки и заглядывался на проезжающих мимо мотоциклистов, когда ждал зелёного сигнала светофора.
И пусть я был идиотом, пусть голова варила хреново, но в одном я был уверен: я хочу всей шкурой чувствовать скорость. Хочу забыть, что у меня никого нет, что впереди только серая жизнь и очередь на жильё, которое я, скорее всего, не дождусь.

Мотоцикл стал моей идеей фикс. Моей религией. Моим побегом, из которого не придётся возвращаться.

***

Из привычных стен я сбежал раньше, чем положено.

Поступил в первый попавшийся вуз. Самый дешёвый, самый далёкий от этой богодельни, самый пофигистичный к абитуриентам. Со мной, с моими тройками и провалами в памяти, даже разговаривать было смешно, но они взяли. Наверное просто план по убогим выполняли.
С возрастом здоровье стало только хуже. Состояние недосыпа стало привычным. Вес поехал: повлияло плохое питание — дошираки, хлеб с чаем, макароны без всего, потому что стипендия смешная, а на подработку времени катастрофически не хватало. На голову сильно давил стресс из-за сессий. И добивала новая обстановка: пошарпанное общежитие, чужие стены, чужие люди, чужие запахи. Выделенных квадратных метров кот наплакал, хотя и раньше у меня было примерно столько же. Просто комната была пошире и вмещала больше людей. Количество "личного" пространтства же не шибко отличалось, но стены давили.
И у меня началось что-то вроде галлюцинаций.

Как сейчас помню: сидишь за конспектом, глаза слипаются, строчки пляшут, а за спиной будто кто-то стоит. Обернёшься — никого. Только собственная тень дрожит от света дешёвой лампы. Поворачиваешься назад, а через минуту снова за спиной что-то маячит, дышит и в затылок смотрит. Я сваливал всё на усталость. Но иногда думал: может так всегда было? Может раньше шум огромного детдома глушил эти шорохи? Может там негде было прятаться теням?
Последние нервные клетки спас с запозданием въехавший сосед. Пацан из области, спокойный, нелюдимый, с ним можно было молчать часами, и это не напрягало. Когда он сидел в одной комнате со мной — все звуки пропадали. Ничего не происходило. Он вообще был замечательный: не лез в душу, не задавал вопросов, не пытался стать другом. Просто был. И этого хватало, чтобы не свихнуться окончательно. Ведь если что-то мерещилось, то потом он громко кашлял со своей койки. Если я просыпался посреди ночи, то мог видеть его, сидящего за ноутбуком. Значит всё, что подкидывало мне воображение, было лишь игрой уставшего сознания.

Тот период мне мало чем запомнился. Серая масса дней, похожих один на другой. Пары, библиотека, сон, снова пары. Друзьями я так и не обзавёлся. Не умел, да и не хотел, наверное. С ценами на всё разобрался быстро: нашёл где лучше закупаться, где нет, что вообще брать. Готовка, стирка, очередь в душевую — распорядок въелся в подкорку за пару месяцев. Я стал взрослым.
Ну... Почти взрослым. Потому что в то время у меня ещё был куратор. Выделенный то ли от детдома, то ли от государства — я так и не понял. Какая-то программа сопровождения, когда сирот не бросают сразу в свободное плавание, а якобы заботливо приглядывают. Он появлялся раз в месяц, иногда реже. Звонил, назначал встречу.
Чаще всего мы сидели в кафе, где он, слава богам, закрывал счёт и задавал одни и те же вопросы.

— Как учёба?
— Нормально.
— С жильём как?
— Сойдёт.
— Деньги есть?
— Ага.
— Ну, молодец.

После короткого допроса наши встречи переходили в фазу неловкого молчания. Буду честным: часто я приходил просто чтобы перекусить и, выбери он иное место, я бы не явился. Но мужик вроде как жалел меня и благодаря ему в студечестве я всё же не заработал язву желудка.
Ещё был случай с бумагами. На втором курсе пришло письмо, что-то про подтверждение статуса, про справки, про актуальность места в очереди на жильё. Я в этих бюрократических дебрях тонул сразу — все эти копии, подлинники, печати, подписи, кабинеты. Сергей Петрович приехал, забрал мои бумажки, увёз, через неделю привёз обратно с россыпью разноцветных штампов.