Я исчезаю по вторникам

Глава четвёртая

Этот кошмар стал точкой отсчёта. Крыша, которая до этого держалась на честном слове и паре ржавых гвоздей, решительно сдвинулась с основания и покатилась в глубокие и далёкие. Интересно, можно ли узнать, что за таблетки мне давали в детстве?
Теперь мне через день снились кошмары.
Каждый раз новые, один хуже другого. Маньяки с ножами, погони по бесконечным лестницам, где ступеньки уходили из-под ног. Монстры, которые сидели в темноте и ждали, когда я моргну, чтобы приблизиться. Автокатастрофы, где я видел своё тело, скрученное металлом... Ни один сюжет не повторялся — моя голова решила устроить мне фестиваль ужасов, каждый вечер — премьера.
Я просыпался разбитым. Чтобы держать глаза открытыми требовался кофе, потом энергетик, потом ещё один кофе. Сердце начинало колотиться где-то в горле, но это было лучше, чем та тяжесть, которая наваливалась, если я не успевал вовремя влить в себя стимуляторы. Я всё также заставлял себя бегать. Выпихивал себя на улицу, ставил ноги одна за другой, сжимал зубы и дышал через силу. После пробежки умывался ледяной водой, ел что попало, лишь бы желудок был занят. Иногда выдёргивал из записной книжки случайные номера — тех, с кем перекидывался парой фраз в клубах. Звал гулять. Мы бродили по городу, я слушал скучнейшие монологи, кивал, делал вид, что мне интересно. Не хотел признаваться, что просто боялся оставаться один.

Вечером я упивался успокаивающими травами. Пустырник, валериана, ромашка. Потом какой-то сбор из аптеки, который обещал "глубокий здоровый сон". Я заваривал покрепче, надеялся, что на этот раз сработает.
Не срабатывало. Я всё равно просыпался посреди ночи. Сердце колотилось, руки тряслись, болело горло. Я сидел на кровати и пытался вспомнить, кто я, где я, что настоящее, а что осталось там, за гранью сна.

Одним словом: кошмар. И во сне, и наяву.

Ко всему прочему можно было добавить работу. Нормальную, официальную, с чётким графиком и строгим начальником. Но от одной мысли о собеседовании меня начинало трясти. Я представлял себе: сижу напротив какого-нибудь дядьки в пиджаке, он задаёт вопросы, а я не могу ответить без дрожи в голосе, потому что отчётливо вижу кадры из сна, где меня режут на куски. Или отключаюсь прямо в кресле, потому что последние три дня спал по два часа. Или — что ещё хуже — меня берут, я начинаю работать, и всё это продолжается. Кошмары, синяки под глазами, энергетики по утрам, бег в три часа ночи. Только ещё на шее тяжким грузом усядутся проекты. Даже мысленно сидеть в офисе и улыбаться коллегам было задачей непосильной.

Пиздец.

Сначала надо выжить. А нормальная работа подождёт.

***

Идея завести соседа появилась после третьего сонного паралича.
Сначала я заметил это на периферии — сгусток темноты у двери. Я не мог повернуть голову, но краем глаза видел, как оно меняет форму. Стояло на двух конечностях, как человек. Потом медленно опустилось на четыре, точно зверь. Под его весом жалобно скрипнул пол.

Потом оно оказалось на шкафу. В одно мгновение, мне стоило лишь моргнуть. Я не видел и не слышал как оно переместилось. Просто в один момент тёмная масса уже висела наверху, перетекая из одного облика в другой. Глаза появлялись то тут то там, четыре конечности превращались в десять, потом стекались обратно, будто существу очень хотелось держать конкретную форму. Я смотрел — не мог отвести взгляд. Оно не двигалось, не издавало звуков. Просто смотрело, хотя глаза я его теперь угадывал с трудом.
А потом я почувствовал ненависть. Такую плотную, что она давила на грудную клетку. Ярость, которая обжигала кожу. Отвращение — к моему телу, к моему дыханию, к самому факту моего существования. И голод. Жуткий, животный голод, от которого у меня свело желудок, будто сам не ел неделю.

Оно транслировало это всё прямо в меня.

Я лежал и принимал это. Минуту. Две. Десять. Я потерял счёт времени. Да и как следить за ним, если не тикают часы, если нигде не высвечиваются минуты? Заболели глаза. Я сдался и снова моргнул.

Оно оказалось на потолке.

Я не видел, как оно туда забралось. Просто открыл глаза — а оно уже там, распласталось над моей кроватью, бесформенное, чёрное, тяжёлое. Оно висело прямо надо мной, на лицо капало что-то мерзкое, холодное и я чувствовал, что если оно упадёт — запросто раздавит. Или просто накроет собой, и я исчезну, растворюсь в этой черноте, стану её новыми глазами.

Тело отпустило — я вскочил, споткнулся, влетел плечом в стену и вжался в угол, осматривая потолок. Сердце набрало немыслимый темп и готово было сбежать из квартиры отдельно от меня.

Левый угол, правый. Центр комнаты. Шкаф. Я везде посмотрел.

Никого.

***

Оно устраивалось где хотело — на полу, на потолке, в дверном проёме. Лишь бы не попадаться на глаза полностью, лишь бы я видел его только краем зрения, только сбоку, только в отражении. Параличи меня больше не мучили, зато мучило оно, то и дело пошатываясь на периферии.

Я не могу больше быть один. Если так продолжится, я сделаю что-то с собой. Не специально, не осознанно. Просто однажды не выдержу. Рвану куда-нибудь, выпью лишнего, шагну в окно. Нужен был кто-то живой. Кто-то, кто дышит, двигается, занимает пространство. Кто-то, при ком оно не посмеет прийти. Животные отметались сразу: мне на них не хватило бы ответственности, о себе толком заботиться не могу. Мысль о поиске соседа пришла почти сразу. Полжизни я провёл не один, и, возможно, именно эта резкая смена обстоятельств так сильно дала по голове. Я начал листать объявления, набирать сообщения — одно, второе, третье… Пальцы стучали по экрану: скопировать, вставить, отправить. Снова и снова. Одному, другому. Ещё одному.

Ждал ответа. Толком ничем не мог заняться: возьмусь за уборку — через пять минут уже сижу с телефоном, вчитываюсь в ответы или в эти дурацкие галочки. «Прочитано». «Отправлено». Я боялся того, что мне не ответят. Боялся того, что ответят. Куда я человека подселю? В пустующую комнату? Вариант самый адекватный: я так и не придумал, что с ней сделать. Главное — чтобы появился тот, кто займёт этот угол. Кто будет дышать за стеной по ночам. Кашлять на кухне по утрам. Ронять ложку в раковину и тихо ругаться. Кто прогонит тишину, а с ней — и тени.
Я надеялся, что всё скоро решится. Очень надеялся. Почти молился, хотя никогда не был религиозным. Потому что если надежда уйдёт — останутся только кошмары и Оно. Многорукое, бесшумное, которое ждёт в темноте.