Я искал тебя так долго...

Глава 1.1

Первым вернулась боль.

Она не приходила волнами, она была здесь всегда — монолитная, тяжелая плита, придавившая сознание к самому дну черепной коробки. Боль пульсировала в висках с такой яростью, будто кто-то методично вбивал туда раскаленные гвозди, такт за тактом, удар за ударом.

Анна попыталась открыть глаза, но веки казались свинцовыми, склеенными чем-то липким и засохшим. Во рту стоял омерзительный привкус — смесь прокисшего вина, желчи и чего-то сладковато-гнилостного, напоминающего перезревшие фрукты. Язык, распухший и неповоротливый, царапал нёбо, словно наждачная бумага.

«Я жива?» — мысль пробилась сквозь туман, слабая и испуганная.

Последнее, что она помнила — визг тормозов, ослепительный свет фар и удар, вышибающий воздух из легких. Потом была тьма. А теперь... теперь был запах.

Пахло не больницей. Не хлоркой, не лекарствами и не стерильной чистотой. Пахло тяжелым, душным мускусом, застоявшимся алкогольным перегаром и дорогими духами, которые пролились на пыльный ковер. Этот запах был настолько густым, что его, казалось, можно было потрогать.

Анна заставила себя разлепить ресницы. Мир вокруг качнулся и поплыл, смазываясь в пятна багрового и золотого.

Она лежала не на больничной койке. Под пальцами ощущался шелк — холодный, скользкий, неприятный на ощупь, словно кожа змеи. Она попыталась приподняться на локтях, и тело отозвалось странной, пугающей инерцией. Оно было тяжелым. Чудовищно, неправильно тяжелым.

— Господи... — прошептала она, но голос, сорвавшийся с губ, был чужим. Хриплым, низким, прокуренным.

Анна дернулась от этого звука, и резкое движение вызвало приступ тошноты. Желудок скрутило спазмом. Она попыталась спустить ноги с кровати, но центр тяжести сместился. Её повело в сторону, и она рухнула на пол, больно ударившись коленом о паркет.

Удар немного протрезвил её. Она лежала на боку, тяжело дыша, и смотрела на свои руки.

Это были не её руки.

У Анны, архитектора-реставратора, пальцы всегда были в мелких порезах от бумаги, с короткими ногтями, испачканными графитом. Эти же руки были бледными, пухлыми, с длинными, хищными ногтями, покрытыми темно-бордовым лаком. На безымянном пальце врезался в плоть массивный перстень с черным камнем. Кожа на кистях была сухой, словно пергамент.

— Нет, — выдохнула она, пытаясь отползти от собственных рук. — Нет, нет...

Она попыталась сесть и тут почувствовала это. Живот.

Огромный, твердый, натянутый, как барабан, живот упирался в бедра. Анна замерла. Холод, ледяной и колючий, прокатился от затылка вниз по позвоночнику. Дрожащей, чужой рукой она коснулась ткани ночной сорочки. Под тонким шелком бугрилась плоть. Внутри, в этой чужой утробе, кто-то медленно повернулся, и это движение отозвалось в Анне волной первобытного ужаса.

Она была беременна. Глубоко беременна.

— Это бред. Это кома. Это галлюцинация, — бормотала она, сжимая виски, пытаясь выдавить из себя этот кошмар.

Но реальность была слишком детальной. Взгляд заметался по комнате. Это была спальня, достойная королевы, но королевы безумной и опустившейся. Тяжелые бархатные портьеры, не пропускающие свет, были сорваны с одного карниза и жалко висели, словно сломанное крыло. На полу валялись осколки хрусталя, лужи темной жидкости впитывались в дорогой ворсистый ковер. Перевернутый стул, разбросанные платья — кричащие, вульгарные, расшитые золотом.

В углу комнаты, в тени, стояло огромное напольное зеркало в позолоченной раме.

Анна, преодолевая тошноту и головокружение, поползла к нему. Её тело не слушалось. Ноги казались ватными, мышцы ныли, как после долгой болезни или изнурительной тренировки. Каждое движение давалось с боем.

В голове вдруг вспыхнула картина — яркая, как вспышка магния.

Полумрак. Свечи, оплывшие черным воском. Мужской смех — бархатистый, обволакивающий, но с нотками стали. Валериус. Имя всплыло само собой, принеся с собой вкус страха и возбуждения. Он подает ей кубок. «Пей, Элиза. Это даст тебе силу, которой он тебя лишил». Она пьет. Вино горчит. Ей становится жарко, невыносимо жарко...

Анна затрясла головой, отгоняя чужую память. Это не её воспоминания. Она не знает никакого Валериуса. Она — Анна!

Она добралась до зеркала. Уперлась руками в раму, чувствуя под пальцами холодный металл, и медленно, мучительно подняла взгляд.

Из зазеркалья на неё смотрела незнакомка. И эта незнакомка была омерзительна.

Это было лицо женщины, которая когда-то была красивой — с тонкими, аристократичными чертами, высокими скулами и большими глазами. Но теперь эта красота была утоплена в пороке. Кожа была серой, землистой. Под глазами залегли глубокие, почти черные тени. Капилляры на крыльях носа и щеках полопались, создавая неопрятную красную сетку. Губы были искусаны в кровь, а в углу рта засохла ниточка слюны.

Белокурые волосы спутались в колтун, похожий на воронье гнездо. Но самым страшным были глаза. Голубые, водянистые, они смотрели с выражением затравленного зверя и... пустоты.

Анна подняла руку к своему лицу. Отражение повторило жест. Она коснулась щеки — кожа была горячей и липкой.

— Я умерла, — прошептала она своему отражению. Осознание обрушилось на неё, как бетонная плита. — Я умерла там. И попала... сюда.

Она смотрела на этот распухший живот, на эти дрожащие руки с маникюром хищницы, на разгромленную комнату, пропитанную духом разврата и упадка. Она чувствовала, как чужое тело бунтует против её сознания. Сердце колотилось неровно, пропуская удары. Печень ныла тупой болью. Голова раскалывалась.

Это тело было отравлено. Алкоголем, ненавистью, чем-то темным, что Анна чувствовала кожей, как статический разряд.

Она — «мажорка». Она — аристократка, которая довела себя до скотского состояния. Элиза. Имя всплыло из глубин подсознания тела, и вместе с ним — волна чужого самодовольства и злобы, которая тут же разбилась о панику Анны.

К горлу снова подкатил ком. На этот раз сдержать его не удалось.