Я люблю тебя , мамочка!

День второй .

Идеальный день — это как лотерейный билет от судьбы: лестно получить, но душа чует, что выигрыш обернётся налоговым аудитом. Несмотря на все мелкие склоки, потери хомяков и прочие бытовые мелочи, я уснула с дурацким, липучим ощущением, что всё подозрительно хорошо! А в моей личной вселенной это значит только одно: где-то на окраинах галактики уже грузят тяжёлую артиллерию под названием «расплата».

— Мам, мам, мамочка! — я вынырнула из объятий сновидения от голоса Маши и её робких, но настойчивых тычков, будто она пыталась аккуратно проверить, не приклеена ли я к матрасу.

— Да, малыш? — сонно пробормотала я языком, который внезапно почувствовал себя куском валенка.

— У меня болит голова…

— Дай я тебя потрогаю… — прошипела я сквозь сонный паралич и протянула руку, двигая ей с грацией экскаватора. Ладонь легла на её лоб… и дальше всё пошло по старой, заученной, до тошноты знакомой схеме. — Бинго! Ровно тридцать восемь и восемь — джекпот!

Я вскочила так резко, будто под простынёй обнаружила не ребёнка, а живого ежа. Сегодня же последний день каникул! Чёрный день календаря, день отчаяния и пустых кофейных кружек, как я его называла. Я, конечно, жутко устала за эти новогодние каникулы, сидя дома с детьми в режиме «вечный аниматор на минном поле», но мысли о приближающейся школе пугали меня ещё сильнее! Единственным лучом света был сон. Впервые за долгие годы декрета все спали. Все! С ними спала и я, забыв, что такое режим. Я просыпалась по инерции, смотрела на сумасшедшие цифры будильника — «6:00» — и с диким чувством вины и восторга снова проваливалась в нирвану. Оказывается, я не разучилась спать! Это было прекрасно и… крайне подозрительно.

Но я, дура, расслабилась! Даже начала строить планы, напоминающие сцены из рекламы шоколада: муж уехал, дети завтра пойдут в школу и сад, а я… Я что, буду просто сидеть в тишине и пить горячий чай? Неужели посвящу время себе? Так вообще бывает? Видимо, вселенной не понравилась моя наглость, и она решила напомнить: «Дорогая, ты в декрете. Расслабься и получай свой бонус!»

— Малыш, давай выпьем нурофен и ляжешь со мной? — предложила я с наигранной бодростью пионервожатой.

— Да, конечно… — отважно, шёпотом разведчика за линией фронта, ответила она.

Моя маленькая девочка, такая худенькая и хрупкая, такая смелая… так робко разбудила меня и просто тихо легла рядом, стараясь дышать потише. Но ведь это только начало. Ах да, начало — это та часть катастрофы, где ты ещё наивно веришь, что всё контролируешь.

Не знаю, сколько прошло часов, для меня они слились в кашу из мгновений, пахнущих детским жаропонижающим. Но вот уже Маша, с видом отчаянного бармена, залпом выпивает новую порцию нурофена и наотрез отказывается от еды. А я, зная особенности её желудка, превращаюсь в назойливого официанта: «Уважаемая, может, хотя бы сухарик? Прямо с пылу с жару? Или взгляд на яблочко?»

— Всё нормально, мамочка! Я люблю тебя, мамочка! — говорит она так искренне, что я сжимаю её в объятиях, чувствуя, что это — последний глоток воздуха перед прыжком в ледяную воду хаоса.

И как теперь объяснить остальным детям, что Маша заболела? Что с ней нельзя играть, её нельзя обнимать и даже просто валяться рядом будто котятки. Нельзя? Это всё равно что объявить щенкам запрет на обнюхивание всего интересного. Невозможно! И как донести до них, что теперь всё внимание мамы, этого вечного генератора заботы, приковано к ней?

И тут происходит чудо. В доме воцаряется идеальная, звенящая, пугающая тишина. Дети не спорят, не дерутся, не делят игрушки. Они просто хотят быть рядом. Поддержать заболевшую сестру. Это трогательно и немного жутко.

К обеду ситуация, конечно, ухудшается. Начинаются спазмы в животе, и Маша переходит от тихого страдания к оперному плачу на полные лёгкие. Ева, моя чувствительная душа, забилась в ванной и рыдает там, видимо, решив, что слёзы нужно смывать в месте их непосредственного возникновения. Старший сын просто метается по квартире с бешеными глазами затравленного зверька.

«Это не первый раз. Такое уже было, — шепчу я себе мантру опытной полярницы. — Я справлюсь. Мы все переболеем, а я похудею на нервах. Всё будет хорошо !»

Беру себя в руки и властным, как у капитана дальнего плавания, голосом говорю с Машей, чтобы она успокоилась. Врач, наш верный страдалец, придёт только завтра, но я уже знаю, что это за вирус — мы с Евой переболели им перед каникулами, но это была совсем другая история, больше похожая на комедию положений. Так что об этом позже…

Я знаю, какие нужны лекарства. Знаю, что поможет. Но я также знаю слабые места своей дочери и что следующие пару часов она будет кричать так, будто у неё внутри поселился крошечный, но очень несчастный баритон. Главное — сохранять самообладание. И мычать под нос мантру «это пройдёт, это пройдёт, мы прорвемся!»

Как же идеально ты угадал с датами своей командировки, любимый папа! Прямо сердцем почувствовал, что здесь назревает нечто эпическое, и благоразумно удалился на безопасное расстояние. Ах, ну да, ты же мужчина — а значит, имеешь священное право вот так взять и укатить на недельку, занимаясь своими «важными» (читай: нерабочими) делами. У меня такой опции нет. Мой девиз — «не забегая с флангов, грудью на амбразуру».

Ну ничего! Мы тут без тебя немного побушуем, покричим, поплачем… Устроим генеральную репетицию конца света в миниатюре. А ты вернёшься — и вот он, подарок: тишина, покой и счастливые лица .

Ты — герой, избежавший битвы. Я — полководец, зализывающий раны. Всё честно. Или нет ?