Я люблю Вас, Ольга...

Глава вторая

Через несколько дней после бала в МГИМО Георгий Шейнин сидел на диване в собственной холостяцкой квартире, перебирал гитарные струны и думал – об Оле (о ней в первую очередь), злополучном бале (или балу?) в старинном имении где-то под Можайском, на который ему совершенно не хотелось идти, и вообще, о собственной жизни. Гоша не понимал, как вышло, что он разоткровенничался с Аристархом Платоновичем о чувствах к его дочери, почему тот эти откровения принял и даже как бы поощрил – раньше сказали бы, что благословил ухаживать – и еще эта вчерашняя фаза: «хочу, чтобы ты был моим зятем». Нет, Гоша несомненно думал о семейной жизни, жене, детях и, по хорошему, представлял этой самой женой именно Олю, но представлял где-то в далекой перспективе, лет через пять, к примеру. Фраза же Мерецкова-старшего прозвучала так, словно подавать заявление в ЗАГС следует если не завтра, то в самые ближайшие дни. Гоша откровенно растерялся и потому так быстро слился с террасы, а на следующее утро уехал сразу после завтрака, напридумав себе срочные дела в Москве. Он бы свалил и раньше, но это было бы похоже на бегство и трусость, а прослыть трусом перед Олей или ее родителями он ни в коем случае не хотел.

«А, может быть, в самом деле объясниться и замуж позвать»? – подумалось ему вдруг, и мысль эта показалась вовсе не такой уж нелепой, и сама женитьба уже не пугала, разве что слегка и то лишь оттого, что человек всегда боится неизвестности. «Есть ли жизнь после свадьбы, нет ли жизни после свадьбы – это науке неизвестно», – перефразировал Гоша знаменитую фразу из старого советского фильма и рассмеялся.

Объясняться он решил, как и полагается, на балу – как раз хватит времени все обдумать, узнать размер Олиного пальца и купить кольцо. Пока же следовало отвадить от Оли этих двух «эфиопских гусар», над которыми она взяла шефство, и раздобыть самому себе подходящий случаю мундир. На то, как сидит на нем фрак, Гоша не жаловался, особенно если платок каким-нибудь замысловатым узлом завязать, но все-таки эполеты нравились девушкам гораздо больше, и Оля не исключение.

– Когда из гвардии, иные от двора сюда на время приезжали, кричали женщины: ура! И в воздух чепчики бросали, – продекламировал он громко и, вытащив из шкафа китель морского офицера, в котором щеголял год назад по Тверской на фестивале «Времена и эпохи», накинул его на плечи и стал красоваться перед зеркалом. – Мне определенно идет, только век не тот, надо что-то более подходящее к наполеоновским войнам. Ладно, время есть, поищу, – Гоша повесил китель обратно в шкаф и, глянув на стоявшие в углу старинные часы, охнул и заметался по комнате: если он хочет попасть на занятие в танцевальной студии, следовало выходить немедленно, а еще неплохо было бы поесть, принять душ и переодеться.

Оля же о Гоше не думала совершенно – ни в этот день, ни ранее. Все ее мысли и время занимали архивы – бал, на который Оленька собиралась идти, должен был проходить в имении графов Каменских, ее прямых родственников по матери. Точнее, Каменка принадлежала когда-то Кириллу Евгеньевичу, брату-близнецу ее пра-в-каком-то-колене-деда Бориса Евгеньевича: родились они оба в 1774 году. Родословной своей она стала заниматься давно, оттого и знала про этих братьев, правда, не очень много – во время войны архивы Можайска частично сгорели, но на территории имения был храм, который, по счастью, не просто уцелел, но и никогда не закрывался. Там Оля нашла старинные метрические книги, откуда и узнала о женитьбе одного из братьев на некой Неонилле Аркадьевне, в девичестве княжне Черкасской, и рождении у четы сына Николая в тысяча восемьсот четырнадцатом году. А вот про Николая она уже знала – его метрика имелась в коллекции прадеда. Тот собирал историю не только Мерецковых, но и Каменских, раз уж его внука угораздило на одной из них жениться. Именно Аристарх Олегович нашел архивные материалы по Каменским и объяснил своей супруге и сыну, кричавшим: «Арик совершает мезальянс, желая жениться на Тате с ее матушкой Нинель и бабушкой-еврейкой», что мезальянс произошел гораздо раньше, а по отцовской линии Наталья – внучка графа Леонида Павловича, с отцом которого его собственный батюшка, князь Олег Александрович, в одном полку служил.

Этот самый граф Леонид Павлович, тогда уже, конечно, как в те времена говорили, бывший, и женился в тридцать седьмом году на Берте Шнейдер не из любви, а из чувства самосохранения. Времена были сложные, происхождение Берты Львовны, в отличие от Леонида, самое что ни на есть пролетарское, да и связи у ее отца в жилконторе имелись. Благодаря этим связям Каменские занимали целых три комнаты во втором этаже бывшего своего дома, который поделили на коммунальные квартиры, и, хотя Леонида Павловича дважды арестовывали, оба раза он возвращался домой и прожил очень долгую жизнь, застав даже начало двадцать первого века.

Была Берта Львовна очень хваткая, знала, куда пойти, что сказать, кому «занести», к тому же, окончив повивальные курсы, слыла очень хорошей акушеркой, которую принимать роды приглашали к разным партийным и иным высокопоставленным советским особам. Мечтала Берта, что и сынок Боренька по ее стопам пойдет, но тот выбрал математику, и хоть дослужился до профессора и академика, имел служебную дачу и машину с водителем, средств особых не скопил, а после выхода на пенсию и дача, и машина отошли государству. Женился он на своей студентке, которая на физмат поступила именно потому, что там учились в основном мальчики, и уже после летней сессии отчислилась по беременности. Борюсика своего Нинель Сергеевна любила и в дочке Таточке души не чаяла, как и во внучке Оленьке.

Оля тоже любила бабушку Нину и дедушку Борю, но больше времени проводила с родителями отца – так почему-то сложилось изначально. Борис Леонидович с утра до вечера трудился в своем НИИ, а его супруга занималась им и домом. Оленьку они любили – делали ей дорогие подарки, водили в театр и в Дом кино на премьеры, могли иногда посидеть с ней пару часов, но Нинель Сергеевна была твердо уверена, что ребенок должен посещать ясли и детский сад, продленку в школе и летний лагерь, чтобы не отрываться от коллектива. «Оленьке нужно общение с другими детьми, иначе она вырастет эгоисткой, Оленьку нужно с детства приучать к труду, иначе она вырастет белоручкой, и еще несколько таких же надо», – таково было жизненное кредо бабушки Нинель. Она была советской женщиной, ее саму так воспитали, так же она воспитала и дочь Таточку и надеялась воспитать внучку. Оленька не обижалась, ей хватало любви и заботы бабушки Ольги и деда Платона, а пока были живы Пра, их квартира в старом тихом центре была ее любимым гнездышком, а скорее – местом силы. Родителям в свое время повезло сделать родственный обмен, и в двушке в Мансуровском переулке поселилась Оля. Она переехала туда на последнем курсе института и сначала очень скучала в одиночестве, но постепенно привыкла жить одна и теперь этим просто наслаждалась.