Я люблю Вас, Ольга...

Глава третья

Имение Натальино Можайского уезда

Московской губернии, июнь 1812 года

– Барышня, барышня, надо собираться, на бал к предводителю пора, – комнатная девушка Глаша, полная с вечно растрепанной косой, влетела в комнату княжны Ольги Аристарховны Мерецковой.

– Что ты, как полоумная, Глаша, не пожар, чай, – обернулась от зеркала княжна. – Платье с вечера выбрали, одеть да причесать.

– Так барин Аристарх Владимирович торопят, княгиня занемогли, еще за тетушкой Аглаидой заезжать таперича, а то кто вас там представит, на балу-то, – Глаша помогла княжне надеть платье цвета слоновой кости, вышитое по подолу и вырезу диковинными цветами, и принялась споро убирать ее волосы в модную прическу.

– Подождет папенька, да и куда торопиться, – пожала плечами Ольга. – Лето, жарко, на речку хочется, а не на бал. Вот вздумалось ему… Возьму и не поеду.

– Что вы, барышня, разве можно родителя ослушаться? – испуганно прошептала Глаша. – Да и вы такая красавица, что в четырех стенах сидеть. На балу развеетесь, али встретите кого.

– Дура ты, Глашка, – беззлобно рассмеялась княжна. – Кого я там не видела, на балу у нашего предводителя? Такие, как он, старики, и молодежь безусая. Все кавалеры в Москве или в столице. А у нас… – она махнула рукой. – Разве проездом кто. За три Сезона никто не нашелся для меня, а теперь что ж – за старика идти?

– Так сватались же, барышня, и не один, – Глаша поправила бант на платье княжны и подала той перчатки.

– Кто мне люб, тот папеньке не по нраву, а кого они с маменькой одобрили, к тому у меня душа не лежит, останусь я старой девой, – снова рассмеялась Оля, но смех ее был каким-то горьким.

– Оль-ля, мне еще долго ожидать? – раздался из-за двери грозный голос князя Мерецкова. – Хватит прихорашиваться, моложе не станешь, – сердито взглянул он на дочь, вышедшую из комнаты. – Готова? – Аристарх Владимирович оглядел Ольгу оценивающим взглядом. – Поехали.

Пока добрались до имения отставного полковника Остафьева[1], изрядно стемнело. В бальной зале было жарко и душно от обилия горящих свечей.

Мерецковы раскланялись с предводителем и его супругой, прошли в залу и усадили старую княгиню Аглаиду Дмитриевну в креслах у стены. Князь Мерецков отправился к карточному столу, а Ольга устроилась рядом с престарелой теткой. На полонез княжну пригласил сам предводитель. Александр Иванович был мужчина в летах, но еще не потерявший военной выправки и гордой осанки. Высокий, худощавый, с бакенбардами и коротко стрижеными волосами, выглядел он для своего возраста неплохо, в танце вел даму уверенно, но все равно казался Ольге ужасно старым и скучным. Следующие танцы княжна больше сидела в кресле, чем танцевала – барышень на выданье в зале было предостаточно, и мужчины, желавшие составить выгодную партию, приглашали скорее их, нежели Оленьку Мерецкову, бывшею уже pas la première fraîcheur (не первой свежести (фр.)), к тому же богатого приданого не имевшею. Ее такое положение вещей нисколько не смущало – проведя три Сезона в столице и отпраздновав гражданское совершеннолетие, она почитала себя une vieille fille (старой девой (фр.)) и довольствовалась этим. Князь Аристарх Владимирович, напротив, лелеял матримониальные планы относительно дочери для поправки собственного имущественного положения, потому и вывозил ее всюду, куда приглашали.

Танцевать мазурку с молоденьким кавалергардом, неизвестно каким ветром занесенным в их Богом забытый край, княжна отказалась сама – не хотела за ужином сидеть с незнакомым мужчиной, при котором надо было притворяться, что не голодна, да еще поддерживать беседу.

Отужинав, засобирались домой – час был совсем поздний, а еще следовало отвезти домой тетушку Аглаиду. Строго говоря, приходилась старая княгиня Мерецковым очень дальней родственницей, но, чтобы не вдаваться в подробности сего родства, все звали ее tantine и приглашали в сопровождение к Ольге, чему они обе не противились. Старушка – радуясь быть полезной, княжна – находивши удовольствие в беседах с пожилой дамой.

На следующее утро Оленька поднялась около полудня, потому к завтраку не спустилась – его подавали в Натальино не позднее девяти утра, но добрая Глаша принесла своей барышне кофий и гренки, изрядно сдобренные яблоневым вареньем на меду.

– Кушайте, барышня, кушайте скорее, да спускайтесь вниз, – быстро говорила Глаша, подавая княжне домашнее платье и прибирая ее волосы. – Радость у нас какая, молодой барин, Сергей Аристархович прибыли. Ишшо в ночи, но будить никого не велели, – Глаша зарделась.

– Серж, Серж приехал, – бросив недоеденную гренку на блюдце и подхватив юбки, Оля выскочила из комнаты и понеслась вниз.

– Барышня, постойте, барышня, – бросилась следом за княжной Глаша, держа в одной руке щетку для волос, в другой ленты, которые не успела вплести Оле в волосы.

Спохватившись, что выглядит не прибранной и боясь получить нагоняй от матери, Ольга остановилась у подножия лестницы и позволила горничной кое-как закончить прическу. Едва Глаша отпустила княжну, та ворвалась в гостиную и повисла на шее у молодого гусарского офицера.

– Serge, je t'attendais tellement, tu m'as manqué (Серж, я так тебя ждала, я скучала (фр.))