Я назвала его Поганкой , а он назвал меня своей

ГЛАВА 1. АНТИДОТ ДЛЯ УЛЬЯ

Первое, что я осознала — запах.

Не тот привычный, почти родной запах осеннего леса с примесью палой листвы и сырой коры, который я знала с детства. Нет. Это было что-то принципиально иное — густое, влажное, почти осязаемое. Запах разложения и одновременно роста, гниения и рождения, смешанный так плотно, что его можно было жевать. Знакомый каждому микологу запах мицелия, разросшегося до масштабов целого мира.

Второе — боль. Острая, ритмичная, пульсирующая в стопах при каждом шаге. Потому что я бежала.

Бежала босиком по чему-то мягкому и влажному, что пружинило под ногами, как живая перина. Мох. Огромный, неправдоподобно зелёный мох, укрывавший корни деревьев-исполинов, чьи стволы уходили в темноту над головой — туда, где кроны срослись в единый непроницаемый купол. Никакого неба. Никакого солнца. Только мрак, разбавленный голубоватым, болезненным свечением грибов, облепивших стволы гроздьями — мелкими и крупными, пластинчатыми и трубчатыми, совершенно невероятных форм.

Мой мозг — мозг студентки-миколога с пятилетним стажем изучения грибного царства — сделал профессиональную попытку классифицировать: Panellus stipticus? Нет, слишком крупные. Mycena chlorophos? Тоже нет. Это вообще не Земля.

А потом до меня дошло по-настоящему.

Не Земля.

Последнее воспоминание — осенний лес под Тверью, солнечный октябрь, корзинка с опятами, скользкий склон оврага… и падение. Темнота. А теперь — это. Другое небо, вернее, его отсутствие. Другой воздух, сладковато-тяжёлый, как будто настоянный на спорах. Другое тело.

Стоп. Другое тело.

Я бежала и одновременно судорожно инвентаризировала: длинные волосы — мои всегда были коротко острижены — хлестали по спине тяжёлой волной. Ноги длиннее и тоньше моих собственных. Платье из чего-то похожего на тонкую кору, задравшееся выше колен. И лёгкие — чужие лёгкие горели так, словно их хозяйка последние несколько минут бежала на пределе возможностей.

Я что, в хоррор попала? Или всё-таки в ромфант? — подумала я, с трудом переставляя ноги. — И почему у меня такие длинные волосы? Последнее, что помню — поход за опятами.

Позади раздался хруст. Не просто хруст — треск ломающихся веток, вой, от которого сжималось всё внутри, и топот. Много топота. Меня догоняли.

Я добавила темп, хотя тело уже предательски начинало сбоить — колени подгибались, в боку поселилась острая, злая игла. Грибы вокруг пульсировали. Буквально. Как сердца — в такт моему страху, розоватые прожилки под их шапками наливались светом с каждым моим выдохом и темнели на вдохе. Биолюминесценция, завязанная на частоту сердцебиения? Или на выброс адреналина? Или это — часть той самой магии, которую я ещё не успела понять?

Анализируй потом. Сначала — выживи.

Корень появился из ниоткуда.

Он не лежал поперёк дороги как обычный корень — он шевелился. Медленно, почти лениво, как щупальце спящего осьминога, он изогнулся и захлестнул мою щиколотку с точностью капкана. Я грохнулась — не вперёд, как положено при спотыкании, а вниз, словно меня намеренно потянули к земле. Мох принял падение, смягчил его, но это не меняло сути: я лежала ничком, корень держал мою ногу, и встать не получалось.

А потом пришли гифы.

Я видела их под микроскопом сотни раз — тонкие нитчатые структуры, из которых соткан мицелий. Но не такие. Не светящиеся холодным голубым светом, не толщиной с мизинец, не движущиеся с целенаправленностью живых существ. Они выплёскивались из земли вокруг меня, оплетали запястья, щиколотки, обматывались вокруг талии — крепко, но без боли, точно рассчитанным усилием. Не причинить вред. Зафиксировать.

Стражники появились из темноты между деревьями.

Их было пятеро. Высокие, бледные — кожа цвета свежего шампиньона, почти белая, чуть влажная на вид. На плечах и предплечьях — наросты, похожие на полипоры: плотные, многоярусные, явно живые. Вместо доспехов — органика. Грибной хитин. Глаза у всех пятерых светились тусклым янтарём, зрачок — вертикальный, как у кошки или змеи. Они смотрели на меня без злобы. Без жалости. С профессиональным равнодушием людей, выполняющих привычную работу.

А потом расступились.

Он не вошёл в просвет между деревьями — он из него возник. Будто лес сам сделал шаг вперёд и принял гуманоидную форму. Высокий — на две головы выше меня, худощавый до болезненности, в доспехе из древесной коры и живого мха, который медленно, еле заметно дышал. Кожа белее, чем у стражников, — почти прозрачная, с голубыми жилами грибницы, светящимися под ней, как прожилки на крыле стрекозы. Вместо волос — гифы. Тонкие, подвижные, они шевелились, как морские анемоны в токе воды, улавливая что-то невидимое в воздухе.

Глаза янтарные. Вертикальный зрачок. И абсолютно нечеловеческое выражение — не злое, не жестокое. Хуже. Равнодушное.

Он шёл — нет, скользил. Под его шагами грибница сама выстилала путь: крошечные, тонкие нити выталкивались из почвы перед каждым его шагом, образуя живой ковёр, и опадали сразу после. Лес обслуживал его. Лес был им.

Он присел передо мной на корточки с той лёгкостью, которая бывает только у существ с нечеловеческой физиологией суставов. Голова чуть наклонилась. Гифы потянулись вперёд — любопытно, осторожно, как усы насекомого, ощупывающего незнакомый объект.

Длинные пальцы коснулись моей щеки.

Запах ударил сразу: сырая земля, прелая листва, что-то сладковатое и тяжёлое — феромоны? Летучие органические соединения? Вокруг нас воздух потемнел от облачка мельчайших спор, которые он, кажется, выдыхал с каждым вздохом.

— Сильвия, — произнёс он. Голос глухой, с лёгким присвистом — как ветер в дупле старого дуба. — Ты пыталась покинуть Улей. — Пауза. — Ты знаешь, что бывает с пчёлами, которые не служат королеве?