Я не безумна, граф! Чужая вдова при дворе Екатерины

Пролог. Граф Верейский

За двадцать лет службы граф Верейский свёл в могилу — на бумаге — не одну живую женщину. Вдове советника Арсеньева выпало стать очередной строкой в этом списке.

Должно было выпасть.

Прошения об освидетельствовании безутешных вдов он презирал всей душой — и не из милосердия, а от скуки: ни интриги, ни загадки, один канцелярский сургуч напополам с бабьими слезами вокруг неподелённого наследства. Злополучный лист пролежал на углу стола три дня, и всё это время граф исправно делал вид, что его не существует. Он и без чтения знал, чем всё кончится, — его подписью. Как всегда.

Схоронили советника в разгар зимы — так поспешно, будто за траурным кортежем гнались все заимодавцы столицы. А едва сошёл лёд, слегла с горячкой и, если верить письмам родни, окончательно повредилась умом. Тётки и дядья умоляли ведомство учредить опеку, и Верейский заранее знал, что учредит. Дело было ясным, как приходная ведомость, и таким же безжизненным.

По нынешним временам подобное разыгрывалось как по нотам: вовремя случившаяся лихорадка, две-три услужливые подписи нужного лекаря — и заботливая родня получала в руки и ключи от кладовых, и бесчувственную владелицу в придачу. Было ли там настоящее безумие или бедняжке просто наскучил свет, графа не занимало ни на грош. Покойный советник оставил весьма пикантные закрытые архивы, которые надлежало изъять тихо, без великосветского скандала, — а помешательство хозяйки было идеальным предлогом опечатать особняк на Мойке и ни перед кем не отчитываться.

Он уже и имение ей подобрал — поглуше, псковское, где сырость, богомольные тётки и где такие вдовы тихо тускнеют года за три, покуда о них не забудут вовсе. Не со зла. Так было заведено, а заведённого граф Верейский не оспаривал.

Больше всего его раздражало, что ради этакой мелочи придётся тащиться под дождём и мочить сапоги.

За окном серо цедило небо, обращая Петербург в исправную ведомость, где у каждого была своя предрешённая графа. Вдова Арсеньева шла по этой ведомости под грифом «тихое помешательство», и граф не видел ни малейшей причины что-либо в ней менять.

Таких вдов он спроваживал сотнями — и, положа руку на сердце, не помнил ни одной. Схема не давала осечек: лёгкая истерика, визит доктора, пара справок — и безутешную вдову увозят вязать салфетки под надзор тётушек. Женский рассудок и в лучшие-то дни субстанция ненадёжная, а после горячки да под ласковым напором любящей родни он капитулирует перед казённой печатью сам собою.

Подпишет и эта. Куда она денется со своего тонущего корабля.

Граф уже занёс перо над рапортом — двумя строками закрыть дело, не выходя из тепла, — и почти закрыл. Но на обороте кляузы зацепился взгляд за приписку. Тётка, некая Марфа Ильинична, жаловалась на капризы больной: буянит, требует читать бумаги вслух, зовёт свидетелей и вымогает ключи от кабинета покойного мужа.

«От подписи отказалась. Требовала чтения вслух, при свидетелях. И ключи».

Перо остановилось.

Марфа Ильинична писала это как жалобу и сама не понимала, что написала. А Верейский за двадцать лет выучился читать бумаги против их сочинителей — по тем словам, что срываются с пера помимо воли и выдают человека вернее всякого признания. С оборота этой кляузы на графа смотрело что угодно.

Сумасшедшие ведь не торгуются. Им подсовывают перо — они ставят крест, где велено, а после бьют посуду и зовут покойную маменьку. Эта же требовала читать ей бумаги вслух, да непременно при свидетелях, да ещё и ключей из рук не выпускала — так ведёт себя не больная, а женщина, которой слишком хорошо ведома цена и подписи, и чужому слову, и связке ключей на поясе. Капризом тут и не пахло. Вдова держала оборону — хладнокровно, по всем правилам, какие только и остаются у того, кого загнали в угол; будто всю жизнь она тем и занималась, что отваживала от порога подобных ему визитёров.

И вот тут граф Верейский, к собственному удовольствию, усмехнулся.

Не сочувствие — азарт. Тот холодный охотничий интерес, что просыпался в нём, когда добыча вдруг оказывалась зубастой. Тем лучше. Сломать понятливую — скука и ремесло. Сломать умную, которая заранее выстроила оборону и наверняка уверена, что перехитрит целое ведомство, — вот это уже почти забава.

Он поднялся, застегнул мундир с серебряным шитьём, спрятал в карман заготовленное предписание об опеке — писарь вывел всё, кроме имени да числа — и малую гербовую печать. Перо, чернила, печать да двое послушных лекарей — вот и всё, чем в империи лишают женщину состояния, голоса и имени. Ровно, чисто, без единой капли крови. Граф проделывал это двадцать лет и давно перестал считать.

— Лошадей к дому Арсеньевых, — бросил он секретарю. — И вели подавать к ужину. Управлюсь до темноты.

Натягивая перчатку, он проговорил негромко, почти лениво, будто вдова могла услышать его через полгорода дождя:

— Поупрямьтесь, Елизавета Петровна. Мне же занятнее. К вечеру всё одно подпишете — да ещё и спасибо скажете, что избавил вас от хлопот.

Граф Верейский очень редко ошибался в людях. О том, что нынешний серый вторник станет досадным исключением и обойдётся ему куда дороже пары испорченных сапог, граф ещё не подозревал.

Он ехал отнять у вдовы имя — и пребывал при этом, надобно сказать, в самом благодушном расположении духа.