Я (не) виновата, милорд

Глава 8

Все-таки Марианна отравила меня на совесть. Постепенно мне становилось все хуже. Тело пылало изнутри сухим, лихорадочным жаром. В голове мутными, липкими образами кружились путанные мысли и обрывки чужих жизней, как плохо сшитый лоскутный ковер

Вот мои воспоминания: я, пятилетняя, на кривом велосипеде мчусь по пыльной дороге в дачном посёлке, а рядом бежит бабушка. Её седые волосы развеваются. Она смеётся, кричит: «Тише, упадешь!». Солнце, ярко-желтые огоньки одуванчиков, запах нагретой дорожной пыли…

А в следующее мгновение я уже погружаюсь в мир Аурелии. Сижу за огромным, отполированным до зеркального блеска столом в замковой столовой. Мои руки, маленькие и неумелые, путаются в серебряных приборах. Напротив мачеха, её лицо искажено ледяным, ядовитым презрением. Она говорит что-то приглашённым гостям, и все смотрят на меня, их острые, колючие взгляды, как иголки впиваются в кожу. Я хочу провалиться сквозь землю от стыда.

Я даже успела поплакать. Накатила вдруг такая горькая, беспричинная жалость к себе, ко всему этому безумию в моей жизни. Семья меня ненавидит. Сводная сестра выставила полусумасшедшей девицей, мечтающей о самоубийстве. А теперь я умираю в этой проклятой карете! Дэмиан, конечно, легко поверит, что я сама это сделала. Удобная версия для всех. Моя смерть всех устроит.

А потом на смену жалости пришла густая, тягучая апатия. Пусть думают, что хотят. Плевать! Умру я, выживу — им всё равно. Это чужие мне люди в чужом, жестоком мире. И мне на них тоже наплевать. Только Аурелию жаль. Чем глубже я погружалась в её обрывочные, отравленные болью воспоминания, тем сильнее меня захлестывало усталое, всепоглощающее отчаяние. Может, она была права? Может, лучший выход — просто… отпустить? Зачем бороться? Ничего в этой жизни не имеет смысла.

Но совсем потеряться в этой трясине мне не давала печать дракона на ладони. Кожу под отпечатком жгло, словно к телу приложили раскалённую монету. А в самой глубине, под этим уродливым шрамом, перекатывалась жаркими, щекотливыми волнами какая-то сила. Она не давала мне утонуть, всё время выдёргивая на поверхность, будто невидимый якорь, зацепленный за самую суть этого нового тела.

Незаметно я провалилась в тяжёлый, бредовый сон. Проснулась резко, в абсолютной, давящей темноте, от пронизывающего до костей холода. Зубы стучали лихорадочно и громко, меня потряхивало на скамейке под единственным тонким, колючим одеялом. Жар в спине то разгорался адским костром, заставляя сбрасывать одеяло, то затихал, оставляя после себя липкую, ледяную испарину и мурашки по коже.

За стенами кареты свирепствовала непогода. Я слышала, как по крыше барабанил дождь, который затем сменился сухими, колючими щелчками снежной крупы. Ледяной ветер, завывая как раненый зверь, раскачивал и без того трясущуюся по размокшей дороге карету и задувал во все щели, принося с собой запах мокрой земли и обжигающей снежной свежести. Я шмыгнула носом и спрятала ледяные руки в подмышки, стараясь согреться хотя бы дыханием. Зачем Дэмиан вообще забрал меня? Чтобы я тихо сдохла в дороге, избавив его от хлопот? Что ж, у него отлично получается.

Но додумать я не успела. Снова погрузилась в бредовое состояние между сном и явью. И опять — бесконечные, тягучие мысли-воспоминания. Вот я учусь читать, тайком, при свече. Вот старательно вывожу корявые, дрожащие буковки на обрывке жёлтой бумаги. Сердце колотится от страха. Почему? Я поднимаю глаза и вижу в дверях багровое от злости лицо лорда Драунга. Он рвет бумажку с моими каракулями, и ярость на его лице сменяется привычным холодным безразличием. Я понимаю: это не моё воспоминание. Это её. Аурелии. Она прячется, копит запретное знание, за которое будут бить. Но оно поможет отомстить. Я чувствовала, как обида в ее сердце кристаллизуется в ненависть.

Я снова пришла в себя. В этот раз от настойчивого, грубого мужского голоса, врезавшегося в вязкую дрему.

— Госпожа! Просыпайтесь немедленно!

От его требовательного рыка боль в висках усилилась, застучав набатом. Я замычала, не в силах разлепить слипшиеся губы, и попыталась оттолкнуть его. Но моя рука, словно налитая свинцом, казалось весила несколько тонн. Я так и не смогла её поднять. Она лишь беспомощно дёрнулась и упала обратно на скамейку.

Но мужчина оказался упорным и продолжил кричать. Я с трудом разлепила веки и уставилась ему в лицо. Но факел светил со спины, превращая его черты в нечитаемую, угрожающую тень с горящим ореолом вокруг головы. Казалось, разговаривала пустота.

— Выходите! Карета дальше не пройдёт! Пересаживаемся!

Я поморщилась и закрыла глаза. Да отстань ты! Видишь же, мне плохо!

Терпение мужчины кончилось, он залез внутрь, отчего карета качнулась, и дёрнул меня за руку, пытаясь поставить на ноги. Но тело меня не слушалось. Колени подогнулись, не в силах держать тело. Боль в спине вспыхнула адским костром, отдавая острой иглой в затылок. Я рухнула обратно на скамью, сдавленно застонав.

Мужчина крепко выругался себе под нос и шагнул ближе. От него пахло дождем, холодным металлом и почему-то собачьей шерстью. Он наклонился, и его сильные, безжалостные руки обхватили меня под коленями и спину — именно там, где горел яд. Я взвизгнула от новой вспышки боли.

Мужчина легко, как пушинку, поднял меня и вынес на улицу. Не смотря на злость в голосе, действовал он бережно, прикрывая своим телом от порывов ветра.

На улице хлестал ледяной дождь, смешанный со снежной крупой, вымораживая до костей. Я дрожала всем телом, пытаясь сжаться в комочек. Ненавижу зиму! Ненавижу этот холод!

Вокруг мелькали факелы. Их рыжий, неровный, пляшущий свет выхватывал из тьмы обрывочные картины: мокрый плащ, тусклый блеск стали на плече, конские ноги, заляпанные жидкой грязью по самую грудь. Наша кавалькада остановилась где-то посреди глухой, лесной дороги. Вокруг чернела сплошная стена мокрых елей, и разбитая, ухабистая колея, теряющаяся в темноте.

Я тяжко, с хрипом вздохнула и вжалась в мокрый плащ моего носильщика. Он не грел, но хоть немного защищал от пронизывающего ветра. В свете очередного факела я наконец рассмотрела его лицо. Это был капитан стражи. Его лицо, освещённое снизу, казалось высеченным из гранита: жёсткие, острые скулы, глубокие, как пропасти, тени под глазницами, плотно сжатый рот.