Я (не) виновата, милорд

Глава 10

Я не кровожадная, но совсем скоро стала думать, что совет Лафая убить сестрицу Марианну, воткнувшую мне отравленную иглу в спину, был не таким уж и плохим.

Хотя поначалу мне даже показалось, что всё обойдётся малой кровью.

Лафай склонился надо мной и стал осматривать почти как врач в нашем мире: внимательно, профессионально, без лишней суеты.

— Ну-ка, ну-ка, красавица, — заворковал он, и его пухлые, но удивительно проворные пальцы ощупывали мои запястья, шею, заглянули в глаза, бесцеремонно оттягивая веки. Я заморгала, пытаясь отстраниться, но сил на сопротивление не было. — Сердце у тебя сильное, должна выжить, хотя потрепало тебя знатно. Как давно тебя отравили?

Вспоминать свою доверчивость было неприятно до тошноты. Я повелась на притворную заботливость Марианны, повернулась к ней спиной и за это получила иглу под лопатку.

— Перед отъездом из дома. Прошлой ночью, — сухо ответила я, пряча глаза.

Лафай укоризненно поцокал языком.

— Значит, в открытую действовали. Кто-то из близких, — он покачал головой, будто обвиняя меня в беспечности. — Пусть и родной кто, а ты постарайся убить. Столько сил и денег потратил человек на яд, значит, сильно тебя ненавидит. Поверь, есть более простые и дешёвые способы убить мага. Правда, они не такие болезненные.

Я прикрыла глаза, чтобы не отвечать. Надо же, я совершенно не знала Аурелию и её отношений с семьёй, но сейчас мне было так за неё больно. Неужели она заслужила такой мучительной смерти? Чем прогневала эту семейку? Тем, что родилась не той, кого хотели? Тем, что посмела существовать?

Пока я думала о бренности бытия, Лафай готовился меня спасать. Он опять зазвенел пузырьками на стеллаже у печи, собрал несколько и понёс к тиглю, который уже успел разжечь.

Загремел котелками, потом звонко стукнул себя по лбу и, повернувшись ко мне, извиняющимся тоном сказал:

— Птичка моя, прости! Действие замедляющего заклятия скоро кончится. Ты не пугайся и постарайся не расслабляться. Мыслями не уплывай. Тело напряги, потом расслабь. И так делай, пока я тебе не скажу лежать спокойно. Поняла?

Я кивнула, с трудом сдерживая крупную, противную дрожь, которая уже начинала сотрясать тело. Боль ещё не вернулась, но я чувствовала её приближение, как чувствуют приближение грозы по тяжести в воздухе.

— Знаешь, оно как, — продолжал болтать Лафай, помешивая варево на огне, которое начало громко булькать и плеваться, — яд же не убивает сразу. Он выпивает жизненную силу вместе с магией, клеточка за клеточкой. Организм сохнет, стареет, рассыпается. Умерших от него видно сразу — лежат такие высохшие скелетики, обтянутые кожей. Страшное зрелище. Но тебе повезло, красавица. Повезло дважды. Во-первых, что меня встретила. За свою жизнь я столько всякой дряни перевидал и перелечил, что меня уже ничем не удивить. А во-вторых…

Он замолчал, что-то отсчитывая, загибая пальцы.

Мне надоело ждать, я хотела спросить, что же там второе, но из горла вырвался лишь сиплый, булькающий хрип. Язык моментально распух и перестал слушаться, во рту стало сухо, как в пустыне. А следом волной накатила боль.

Тело выгнулось дугой на кровати, мышцы свело судорогой. Что там говорил Лафай? Не расслабляться? Я бы при всём желании не смогла бы этого сделать — тело жило своей, отдельной от меня, мучительной жизнью.

— Молчи, молчи, — незаметно подошедший Лафай приложил палец к моим губам, сдерживая рвущийся наружу нечеловеческий вой. — Теперь пытайся по очереди расслабить спину, руки, ноги. Главное — оставайся в сознании. Сейчас будет мерзко и противно. Но ты, я погляжу, девочка не из неженок.

Он снова вернулся к тиглю и загремел посудой, что-то переливая, смешивая, растирая в ступке. Теперь я следить за ним не могла. Проваливалась и с трудом выныривала из забытья. Перед глазами всё плыло, но страх немного отступил.

Этот странный, неопрятный старик Лафай внушал доверие. Он действовал как профессионал, а профессионалам я привыкла доверять — за долгие годы болезни я перевидала их немало.

— Пей, — Лафай возник надо мной с деревянной кружкой, из которой валил едкий, горький пар, слезились глаза и щипало в носу. — Рот открывай и глотай. Залпом. Не дыши. И не вздумай выплюнуть — силком волью, только хуже будет.

Я раскрыла перекошенный болью рот насколько смогла. И, поддерживая меня рукой за спину, Лафай стал заливать в меня своё зелье.

Оно было чудовищным. Одновременно горькое, как полынь, кислое, как лимон, и при этом жгучее, как перец, смешанный с чем-то тухлым. Вкус расползался по языку, затекал в горло, вызывая спазмы и рвотные позывы. Меня выгнуло, но Лафай ловко сжал меня покрепче и продолжал заливать содержимое кружки. Я чувствовала, как вонючая жижа течёт по лицу и шее, заливая грудь, прожигая кожу.

— Пей, я сказал! Всё до дна! — рявкнул он, и в его голосе прорезалась сталь. — Это единственный шанс защитить твоё тело! А то после лечения останешься старухой. Сама меня проклинать станешь!

Я пила. Слова Лафая придали моим действиям ещё больше смысла. Я глотала отвратительное зелье сквозь слёзы, рвотные спазмы, сквозь желание просто умереть и не мучиться. Я пила эту адскую жижу, чувствуя, как она обжигает пищевод, падает в желудок горячим камнем и начинает растекаться оттуда жаром, от которого, кажется, плавятся кости.

Когда кружка опустела, Лафай отпустил меня, и я обессиленно откинулась на подушку, хватая ртом воздух, чувствуя, как по лицу текут слёзы и сопли, а тело сотрясает крупная, неконтролируемая дрожь.

— Молодец, — Лафай удовлетворённо кивнул и промокнул моё лицо какой-то вонючей тряпкой. — Самое лёгкое сделали. Осталось всего ничего магией почистить, и яд начнёт выходить. Будет тошнить, слабить, бросать то в жар, то в холод. Может, даже судороги пойдут. Но ты держись. Я рядом. Не дам сдохнуть. Мне Говард пообещал, что, если ты отойдёшь в мир богов, я тоже не жилец.

Он хмыкнул, убирая тряпку.

— Хотя, если честно, мне и самому интересно, выкарабкаешься ли ты. Давно таких интересных пациентов не было. В тебе, девочка, что-то есть. Характер что ли. Желание жить. — Он посмотрел на меня с уважением. — Не теряй это, красавица. В этом мире только характер и помогает выжить. Особенно бабам. Особенно таким, как ты. Красивым, без защиты.