Я (не) виновата, милорд

Глава 17

Ночь опустилась на столицу тяжёлым, влажным одеялом. В покоях, отведённых мне в императорской резиденции, было тихо и темно. Только редкие отблески факелов с улицы пробивались сквозь тяжёлые шторы, да угли в камине едва тлели, рассыпая багровые искры.

Я лежал на широкой кровати, уставившись в потолок, и не мог сомкнуть глаз.

Сначала проклятая Аурелия просто страдала. Глухая тоска приходила волнами. Глубокая, вязкая, как болотная жижа. Она накрывала меня с головой, и я физически чувствовал, как сжимается сердце, как перехватывает горло, как хочется забиться в угол и выть от одиночества и бессилия. Я пытался отгородиться, построить стену, но эмоции Аурелии просачивались сквозь любые преграды, как вода сквозь камни.

Потом тоска сменилась страхом. Острым, липким, парализующим. Я чувствовал, как её сердце колотится где-то в горле, как холодный пот выступает на спине, как немеют руки. Чего она боялась? Темноты? Одиночества? Меня? Или просто той безысходности, в которой оказалась?

А затем пришла боль.

Резкая, жгучая. Она ударила внезапно, словно по руке провели раскалённым прутом. Я вздрогнул, сел на кровати, схватился за предплечье. Татуировка горела, пульсировала в такт сердцу. Аурелии было физически больно. Что там случилось? Упала? Ударилась? Кто-то посмел поднять на нее руку? Убью!

Я сжал зубы и попытался дышать ровно.

Но боль не уходила. Она пульсировала, то затихая, то вспыхивая с новой силой. А вместе с ней приходили и другие чувства — отчаяние, от которого темнело в глазах, и безнадёжность, от которой опускались руки.

— Чтоб тебя, Аурелия, — прошептал я в темноту. — Чтоб тебя…

Но легче не стало.

Я попытался отвлечься. Вспомнил сегодняшний совет, доклады министров, разговор с Гаюсом. Перебрал в уме все дела, которые ждали меня в Рокгарде. Построил планы на завтра. Но мысли то и дело возвращались к ней — к этой странной, упрямой девице, которая умудрилась влезть мне под кожу, даже не находясь рядом.

Боль усилилась. Теперь к ней добавился ещё и глухой, бессильный гнев, который был направлен то ли на меня, то ли на обстоятельства. Она злилась, и её огненное чувство передавалось мне, заставляя сжиматься кулаки и скрежетать зубами.

— Да что ж ты творишь?! — рявкнул я в пустоту, вскакивая с кровати.

Прошёлся по комнате, сжимая и разжимая кулаки. Подошёл к окну, отдёрнул штору. Внизу, в темноте, угадывались очертания императорского сада: аккуратные дорожки, подстриженные кусты, замерший фонтан. Тишина. Покой. И только внутри меня бушевал ураган чужих эмоций.

Я закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Отделить её чувства от своих. Понять, что там, в башне, происходит.

Она не спала. Сидела у камина. Я отчётливо увидел эту картину: съёжившаяся фигурка на табурете, руки обхватили колени, взгляд устремлён в огонь. Пламя плясало в её глазах, отбрасывало тени на бледное лицо.

И вдруг я понял: я не могу так больше.

Не могу держать её там. В этой ледяной, проклятой башне, где когда-то умерла от тоски и одиночества моя мать. Где каждая трещина в стенах была пропитана ее страданием.

Я не знал, что делать с нашей связью. Не знал, как разорвать её. Но одно я знал точно: я не позволю Аурелии повторить судьбу моей матери.

— Идиот, — выдохнул я, понимая, что собираюсь сделать. — Полный идиот.

Но рука уже тянулась к магическому артефакту связи на прикроватном столике.

Я активировал его и через мгновение услышал сонный, испуганный голос управляющего Рокгардом — старого Годвина, который служил ещё моему отцу.

— Милорд? — в его голосе звучало удивление и тревога. — Что-то случилось?

— Случилось, — отрезал я. — Слушай приказ. Немедленно.

— Да, милорд. Всё, что угодно.

— Леди Аурелию, мою невесту, — я сделал паузу, чувствуя, как внутри всё переворачивается от собственной слабости, — переселить из Закатной башни. В господские покои. В мои покои. Прямо сейчас.

Тишина. Такая глубокая, что я услышал, как Годвин сглотнул.

— Милорд… простите, я не расслышал… вы сказали…

— Ты всё расслышал, — рявкнул я. — Переселить. В мои покои. Сегодня же. Чтобы к утру она была в тепле, с нормальной постелью, с горячей водой и едой. И проследи, чтобы ей дали нормальную одежду, а не то, в чём она приехала. И чтобы прислуга относилась к ней с уважением. Это приказ.

Годвин молчал. Я почти слышал, как в его голове крутятся шестерёнки, пытаясь переварить эту информацию.

— Милорд… — начал он осторожно. — Но Закатная башня… это же традиция. Так всегда было. Ваша мать…

— Я знаю про мать, — перебил я, чувствуя, как внутри закипает глухая, бессильная ярость. — И именно поэтому. Делай, что сказано. И чтобы ни одна живая душа не посмела сказать ей хоть слово поперёк. Всё понял?

— Д-да, милорд. Будет исполнено.

Я отключил связь и отшвырнул артефакт в сторону.

Стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и чувствовал, как по спине катится холодный пот. Что я творю? Зачем? Эта девчонка мне никто. Она чужая. Она опасная. Возможно, убийца. И я только что приказал поселить её в свои личные покои. Туда, где не ступала нога ни одной женщины.

Связь пульсировала, и вдруг я почувствовал, как её эмоции меняются.

Сначала — недоверие. Кто-то ломится в дверь посреди ночи? Что происходит?

Потом — страх. Опять? Что ещё? Зачем?

А затем — изумление. Чистое, детское, такое искреннее, что у меня самого перехватило дыхание.

Она не верила. Не понимала. Кто-то — наверное, Годвин с прислугой — объяснял ей, что пришёл приказ, что её переводят в другие покои, что это воля лорда. И она стояла, смотрела на них, и внутри у неё боролись страх, недоверие и крошечный, робкий росток надежды.

И на мгновение мне стало легче.

Словно камень, давивший на сердце весь вечер, чуть сдвинулся с места.

Я вернулся в кровать, лёг, уставился в потолок. Эмоции Аурелии постепенно успокаивались. Страх уходил, уступая место усталости и чему-то тёплому, похожему на благодарность. Она шла куда-то по коридорам, её вели, и она пыталась запомнить дорогу, пыталась понять, что происходит. Аурелия пыталась не расслабляться, но внутри уже разгоралось это дурацкое, опасное чувство — ей было хорошо.