Я (не) виновата, милорд

Глава 18

Время в Закатной башне тянулось невыносимо медленно.

Я сидела на табурете у камина, обхватив колени руками, и смотрела, как огонь медленно умирает. Языки пламени становились всё короче, угли тускнели, багровые отсветы на стенах бледнели, сменяясь густыми, давящими тенями.

Холод пробирался в комнату вместе с темнотой. Он полз от каменных стен, от темного провала окна, от пола, который леденил ноги даже сквозь толстые подошвы сапог. Я куталась в шубу, но она уже не спасала. Тепло уходило вместе с огнём, и ничто не могло его удержать.

Тоска душила. Она была густой и вязкой, как смола. Сидела в груди тяжёлым комком, не давая вздохнуть полной грудью, не давая думать, не давая надеяться. Я смотрела на умирающие угли и чувствовала, как вместе с ними умирает и что-то во мне.

Одиночество. Безысходность. Страх.

И злость. Глухая, бессильная злость на весь этот мир, на Дэмиана, на Марианну, на себя саму за то, что позволила себя запереть.

— Хватит, — сказала я вслух, и мой голос прозвучал глухо. — Хватит винить во всем судьбу! Если замерзла, то самое время подкинуть дров. Если я не сделаю этого, никто не сделает.

Я встала, подошла к камину. Разговор с самой собой меня немного встряхнул. Тоска не ушла, но стала чуть слабее.

Дрова лежали рядом аккуратной поленницей, но сначала нужно было пошевелить угли, чтобы раздуть жар. Я поискала глазами кочергу и в первый момент не нашла. Хотя помнила, что уже ворошила дрова в камине этим тяжелым чугунным монстром. И тут увидела ее, прислоненной к каминной решетке. Схватила объемную кованную ручку и взвыла.

Обжигающая боль пронзила ладонь.

Я с криком отшвырнула кочергу, и она с грохотом упала на каменный пол, высекая искры. Рука горела огнем. Я с ужасом смотрела на покрасневшую кожу ладони и запястья, которая моментально покрывается пузырями. От адской, невыносимой боли заходилось сердце, отдавая в плечо и шею.

Как же больно! Села на пол, прижимая обожжённую руку к груди, и завыла в голос, как раненый зверь. Слёзы хлынули из глаз, смешиваясь с соплями, заливая лицо. Неожиданно физическая и душевная боли сплелись и накрыли меня с головой. Было так невыносимо, что хотелось биться головой об стену, только бы это прекратилось.

Я одна. Совсем одна. В этой проклятой башне, в этом проклятом мире, где все меня ненавидят или хотят использовать. Здесь даже огонь безжалостно жжет меня до пузырей, как будто живой и тоже меня ненавидит.

— За что? — прошептала я, глядя на свою красную ладонь. — За что мне всё это?

В голову полезли чёрные мысли. Липкие, опасные. А зачем вообще жить? Чтобы мучиться? Чтобы терпеть боль и унижения? Чтобы ждать неизвестно чего от человека, который ненавидит меня и держит в клетке?

Я поднялась на ноги. Пошатываясь, подошла к окну. За грязным, пыльным стеклом угадывалась чернота ночи и где-то далеко внизу мигали огоньки деревни, такие маленькие и недосягаемые. Высоко. Очень высоко. Если разбить стекло, перелезть через подоконник… а решётка? Я всмотрелась. Решётка была. Толстые, чугунные прутья, вмурованные в камень. Через них не пролезть.

Я увидела в темноте, в мутном стекле, свое отражение.

На меня смотрела женщина с безумными, заплаканными глазами, растрёпанными волосами, с руками, молитвенно прижатыми к груди. Мои губы шевелились, повторяя мысли. И в этом отражении было столько отчаяния и боли, столько ненависти к себе и ко всему миру, что меня прорвало.

— Ненавижу! — закричала я и изо всех сил ударила кулаком по стеклу. — Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

Стекло треснуло, но не разбилось. Я ударила снова. И снова. И снова. Пока оно не рассыпалось на тысячу осколков, впившихся в мои руки. Острые крошки впились в лицо и шею.

Холодный ветер ворвался в комнату, закружил пыль, заставил пламя в камине заметаться. А я стояла и смотрела на свои руки. Сколько крови. Из глубоких порезов текло на пол. Я сжала кулаки до острой боли, наблюдая как быстрые капли стекают на каменный пол и моментально впитываются.

Ненавижу! Ненавижу! Я схватилась за решётку. Дёрнула. Бесполезно. Она даже не шелохнулась. Я дёрнула снова, вкладывая всю свою злость, всю свою ненависть, всё своё отчаяние. Прутья остались недвижимы, а мои порезанные ладони заскользили по холодному металлу, оставляя на нём кровавые следы.

— А-а-а-а! — закричала я в ночь, и ветер унёс мой крик, растворил в темноте. — Выпустите меня! Выпусти-и-и-ите!

Я билась о решётку, пока силы не иссякли. Потом сползла по стене на пол, прямо на осколки стекла, и затихла.

Слёзы высохли. Осталась только пустота.

Я сидела, прислонившись спиной к холодному камню, и смотрела на свои руки. Они дрожали, кровь тихонько стекала пол, на платье. В комнату задувал ледяной ветер, гасил последние угли в камине. Становилось всё холоднее.

Надо что-то делать, — подумала я отстранённо, будто не о себе. — Нельзя умереть здесь. Нельзя.

Я заставила себя подняться. Ноги дрожали, под подошвами сапог хрустели осколки. Я дошла до табурета, села, вытянула перед собой руки. Кошмарное зрелище. Ожог с волдырями на левой ладони соседствовал с несколькими неглубокими порезами, правая была порезана в нескольких местах, один особо глубокий порез тянулся через всю ладонь.

Первой мыслью было оторвать кусок от простыни и перевязать им раны. Но я вспомнила, сколько пыли было в этой комнате, сколько лет здесь никто не жил. Простыни наверняка не стирали десятилетиями. Занести в рану грязь — верный способ получить заражение и умереть от лихорадки.

Нет. Только свои вещи. Только то, что дал Лафай.

Я с трудом поднялась, доковыляла до кровати, где стояла моя сумка. Опустилась на колени, развязала холстину окровавленными, дрожащими пальцами. Мешочки, пузырьки, коробочки — всё на месте.

— Кровохлебка, — прошептала я, перебирая пакетики. — Где же ты?

Память услужливо подкинула картинку: к Лафаю привезли охотника, которого порвал дикий зверь. Весь бок был разодран в клочья, кровь хлестала так, что мы едва успевали менять тряпки. Лафай тогда сыпал на раны какой-то серо-зелёный порошок, и кровь останавливалась прямо на глазах.