Я (не) виновата, милорд

Глава 20

Годвин колебался. Он растерянно смотрел на меня и молчал.

И тут Эльза не выдержала. Шагнула вперёд и зло сказала:

— Годвин, хватит думать! Луиза умрёт. А виноват в этом будешь ты. Ты ещё на прошлой неделе должен был отвезти её к лекарю, когда она начала жаловаться, что у нее болит живот! А ты заставил её стирать шторы! Шторы, Годвин!

Старик побелел ещё больше. Посмотрел на меня с отчаянием и надеждой.

— Леди… если вы сможете…

— Смогу, — сказала я твёрдо. — Ведите. И скажите, чтобы несли горячую воду, чистые тряпки и побольше света. И киньте в огонь побольше дров — мне нужно будет кипятить инструменты.

Я схватила свою сумку, накинула шубу поверх красивого платья и шагнула в коридор вслед за Годвином. Мы бежали по бесконечным коридорам замка. Я старалась не отставать, понимая, что дорога каждая секунда. Дыхания не хватало, я задыхалась, хватая ртом воздух, как загнанная лошадь. Но все равно физическая подготовка Аурелии была на высоте. Хорошо, что я попала не в тело избалованной аристократки.

Мы миновали парадную лестницу, свернули в узкий служебный проход, потом ещё раз — и вдруг оказались в другом мире.

Здесь не было гобеленов и полированного дерева. Стены из грубого камня, кое-где были подновлённые известью. На полу — каменные плиты, стёртые тысячами ног. Факелы висели гораздо реже, и свет от них был скуднее, желтее. Пахло здесь иначе: щами, мокрой шерстью.

— Эльза! — спросила я на бегу. — А что там случилось с Луизой? Когда начались боли? Где именно живот болел?

Эльза, пыхтевшая рядом, растерянно пожала плечами:

— Я не знаю, леди. Слышала от нее, что живот болит и тянет. Но Годвин сказал, чтобы не дурила и постирала шторы. Она и работала.

Тут бегущий рядом слуга громко хмыкнул и язвительно добавил:

— У баб всегда живот болит, когда они работать не хотят.

Я мысленно закатила глаза, но тратить дыхание на споры не стала.

Неожиданно за очередной дверью оказался выход на улицу. Мы выскочили в небольшой внутренний дворик, засыпанный первым снегом, с одиноким фонарём на столбе. Рядом со стеной замка виднелось небольшое одноэтажное здание, с тёплым жёлтым светом в нескольких окнах.

Мы почти подбежали к флигелю, и я почему-то готовилась услышать громкие крики рожаницы, но было тихо. Только ветер шуршал снегом по брусчатке, да где-то вдалеке лаяла собака.

Сердце сжалось. Если женщина рожает вторые сутки, у нее сил уже не осталось кричать. Хоть бы у нее хватило сил дождаться нас. Мертвая тишина пугала.

— Она… она жива? — выдохнула я, останавливаясь и переводя дыхание.

Годвин обернулся. В свете фонаря его лицо казалось землисто-серым, а глаза казались безумными от страха.

— Не знаю, леди. Не знаю. Пойдёмте скорее.

Я побежала дальше, но в груди поселился ледяной комок. Мы почти были на месте, а я вдруг впервые по-настоящему поняла, что могу ведь и не спасти его дочь. Я так смело раздавала обещания, но, если Луиза уже умерла… или умрет на моих руках. Как я смогу смотреть в глаза Годвина? Он явно винил себя во всем. Это читалось в каждом его жесте, в каждом взгляде. И мне было его жаль. Несмотря на его надменность и желчность, сейчас это был просто испуганный отец, готовый на всё, чтобы спасти дочь.

У входа во флигель стоял мужчина.

В темноте я не разглядела его лица, только силуэт, шатающийся, нетвёрдо стоящий на ногах. От него разило перегаром.

— Ты! — заорал Годвин, бросаясь к нему. — Убирайся отсюда! Чтобы духу твоего здесь не было!

Мужчина что-то невнятно буркнул, попытался схватить Годвина за грудки, но промахнулся и чуть не упал.

— Годвин! — рявкнула я, хватая старика за рукав. — Некогда! Каждая минута дорога!

Тот дёрнулся, оттолкнул пьяного мужчину и распахнул дверь.

— Отец ребёнка? — спросила я на бегу.

— Бывший муж, — выплюнул Годвин. — Ничтожество. Бросил мою Луизу. Опозорил и сбежал! А теперь вот…

Мы вбежали в тёмный коридорчик. Ещё одна дверь и мы оказались в маленькой, тесной комнате. Как же здесь было тяжело дышать от разожжённых благовоний! Я сделала вдох и судорожно закашлялась.

По центру стояла широкая двухспальная кровать, у стены — тяжёлый комод с потрескавшимся зеркалом и пара стульев. На окнах висели веселые занавески в цветочек. В углу стояла небольшая печка, от которой тянуло жаром.

На стуле у стены сидела пожилая женщина в тёмном платье и белом переднике. Усталая, с опухшими от бессонницы глазами, она тупо смотрела в одну точку. Повитуха.

У окна, заливаясь слезами, стояла пухлая женщина в простом домашнем платье. Увидев Годвина, она с неожиданной для её комплекции резвостью кинулась на него, замахала кулаками:

— Ирод! Убийца! Из-за тебя дочь погибнет! Из-за твоей дурацкой гордости! Я тебе этого не прощу! Никогда не прощу!

Годвин даже не пытался защищаться. Стоял, принимая удары, и смотрел мимо неё — на кровать.

Я тоже посмотрела.

На кровати лежала Луиза.

Молодая женщина, совсем девчонка — лет восемнадцать, не больше. Симпатичное лицо, пухлые искусанные губы, влажные светлые волосы, разметавшиеся по подушке. Какая же она была бледная! Глаза закрыты, дыхание — поверхностное, едва заметное. Она не кричала. Не стонала. Она умирала.

— Все вон! — рявкнула я, бросаясь к кровати. — Кроме повитухи! А ну-ка, живо! И откройте окно, дышать нечем.

Мать Луизы на мгновение замерла, уставившись на меня, потом снова завелась:

— А ты кто такая? Командует тут! Я никуда не пойду, это моя дочь!

— Твоя дочь умрёт, если ты не выйдешь и не дашь мне работать! — крикнула я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Годвин! Уведи её!

Годвин, спохватившись, схватил жену в охапку и, несмотря на её сопротивление, выволок из комнаты. Следом выскочил слуга. Остались только я, повитуха и Эльза.

— Вода горячая есть? — спросила я Эльзу. — Тряпки чистые?

— Сейчас принесут, — кивнула та и выскочила за дверь.