Я не знаю, жив ли я, но я знаю, что люблю. Книга третья

Глава 5.

Прошла весна, а за ней наступало и лето. Ничего еще не предвещало самых страшных месяцев в моей жизни.
В начале июня 1812 года по службе пришло сообщение, что французы нарушили границы и напали на поселения на западе Российской Империи. Мы начали готовить войска к выступлению. Через дней десять я, возглавляя небольшой отряд, выступил в сторону границ. Пройдя Лугу и двигаясь в сторону Пскова, мы на один из ночлегов остановились в имении моих родителей. И отец, и маменька были рады меня видеть. Не хотелось расставаться. Время позволяло и мы задержались на сутки.
Через два дня, пройдя Псков, мы заняли оборонные позиции в ожидании подкрепления. На две недели мы застряли здесь, пока не прибыли дополнительные войска и не поступило команды о продвижении к Смоленску.
Нашей задачей было оттеснить французов южнее. С южной же стороны, как и от Москвы, нам на встречу так же двигались войска. Мы должны были зажать врага с трех сторон и дать бой.
На подступах к Смоленску мы стали сливаться с другими отрядами. Но с вооружением были проблемы и, дав бой сейчас, мы только бы потеряли людей, а французы прошли бы дальше. И если ополченцев из крестьян и было уже много среди нас, но вооружены они были слабо.
Под Красным, случилось первое серьезное столкновение с французами. Был приказ, задержать их в пути, так как до Смоленска оставалось 40 верст, а обозы с оружием и боеприпасами еще были в пути. В открытый бой я не вступал, все больше отстреливался из укрытий, пока француз не подошел слишком близко и мы со флангов не потеряли в сражении почти всю кавалерию и артиллерию. Раздался характерный бой барабанов и послышалось:
- Ребята, отступать велено!
И мы потихоньку двинулись к Смоленску, около которого перестрелка длилась два дня беспрерывно. Эти двое суток вымотали меня более чем два предыдущих месяца, в которые мы ждали боя, собираясь из отрядов в полки. Меня ранили. Пуля задела руку чуть ниже плеча. Рана была не серьезной, но все же боль мешала обороняться. Часто темнело в глазах и я промахивался.
В лазарете на перевязке встретил Алексея, своего брата. Он проживал в последнее время в Москве и к Смоленску подступал с другой стороны от того мы раньше и не встретились. Он тоже был ранен, причем гораздо серьезнее меня. Пулевое ранение раздробило кость ноги и боец из него в ближайшее время был никудышный, потому его на обозе с другими раненными отправляли в Москву.
- Я Пьера видел вчера, - говорил Алексей, - он тоже здесь. Ты найди его. Четыре года не виделись.
- Найду обязательно. Я к родителям с месяц назад заезжал. У них все хорошо. Про тебя вспоминали много. Жаловались, что не пишешь им совсем. Ты уж отпишись им.
- Я обязательно напишу.
Послышалась команда строиться и обоз с тяжелоранеными тронулся. Поговорить более нам не удалось.
Вечером того же дня, когда было разрешено встать на ночлег, я нашел Пьера. Я обнял его, не находя слов для выражения той радости, что я испытал от встречи с ним.
- Андрэ, как же я скучал. Мне так вас не хватало. Маман писала, что ты наконец-то женился. Мари - красавица. Ты - счастливчик.
- А ты? Ты то когда женишься? Это не так страшно, как кажется?
- Ну, вот победим француза и женюсь непременно. Глядишь и ссылку отменят за службу на благо Родины.
- Как ты живешь Там?
- Хорошо живу. Если замерз здесь, то прошу на Кавказ, - пытался пошутить брат. Ну а если серьезно, то все нормально. Жив и слава богу.
Часа два мы провели вместе. Разговаривали о близких и родных. Потом я вернулся в свою дивизию.
Мы медленно отступали, с каждым днем все дальше и дальше. За три недели мы дошли до Москвы. Алексея я более не видел, а вот с Пьером встречались частенько. Я был счастлив вновь обрести брата. Но связь с ним я потерял после битвы близ деревни Бородино. Два дня отстреливались, на третий же день сошлись в ожесточенной схватке. Я сбился со счета сколько французских душ было на моей совести. Я не был кровожаден, но война диктовала свои условия. Я старался нанести удар или выстрел сразу в голову или грудь, лишив противника не только жизни, но и излишних мучений перед смертью. Крики, скрежет сабель и выстрелы на много ночей вперед лишат меня сна.
Мы отступали к Филям и на совещании было решено, сдавать Москву. Дивизии же, в составе которой я находился, было велено занять оборонные позиции под Тверью. И еще месяц мы просидели здесь в безделке, холоде и голоде. Местные жители порой подкармливали армейцев, но все же это скорее было исключение, чем правило. Собственной же провизии не хватало. Форма наша была холодна, а теплых вещей подвозили мало. Начинались морозы, шел снег. И я благодарил бога, когда донесли, что Наполеон бежал и французы отступают. Еще через неделю было разрешено вернуться в столицу. Все были страшно измучены, но неимоверно счастливы победой.
По возвращению домой я был простужен. Мари была рада мне и не отходила от моей постели, пока я не окреп. Рука давно зажила и о себе знать не давала.
Танюша уже бегала. Даже не знаю на кого она была похожа. Цвет волос был мой, а вот черты лица, наверно, все же от Мари. После того, как простуда прошла, я решил, что нужно съездить в имение до родителей. Попросил небольшой отпуск, мне не отказали.
Перед отъездом решил проведать Аглаю, но на квартире ее не оказалось. Портье сказал, что она съехала месяца три назад. Её отъезд определенно облегчил мне семейную жизнь и я был ей за это благодарен. Но только что ее заставило в войну покидать относительно спокойную и хорошо обороняемую столицу? Оставалось только надеяться, что с Глашей все хорошо и она жива и здорова.
По дороге на Псков все было как обычно. Война до этих территорий не дошла.
Подъехал к усадьбе. Вдохнул родной воздух полной грудью и на душе потеплело. На пороге меня встречала горничная Аксинья. Она по-матерински обняла меня. Ей было многое позволено в нашей семье за то, что она верой и правдой служила нам долгие годы:
- Андрюшенька, мальчик наш, вернулся. Ой, матушка будет рада, - причитала она. - Ты раздевайся с мороза, у нас тепло. Горе то у нас какое - папеньку твоего убили французы. С месяц назад это было. Сергей Николаевич объезжал земли в округе вместе с ополченцами и они наткнулись на французов. Иродов то энтих убили, но прежде они батюшку Вашего застрелили.
Я слушал и не перебивал, от услышанного потеряв дар речи.
- Ну, пойдем наверх. Матушка твоя обрадуется. Не хорошо ей что-то. Все лежит и лежит.
Мы уже подходили к материнским покоям и, открывая дверь, Аксинья говорила:
- Ольга Петровна, тут сыночка Ваш приехали.
Маменька лежала в темноте, лишь на тумбочке у кровати горела свеча. Я подошел к ней и присел на стул рядом. Она повернулась:
- Андрюша, сыночка, - рыдала мать, обнимая меня, - они все умерли
- Ты про отца? Аксинья сказала мне.
- И Петя, и Алеша! - в своем горе она была безутешна.
- Ты уверена?
- Письма на столике у окна лежат.
- Погодя посмотрю. А ты как?
- Хвораю что-то. Жить без них не хочется. Сережи нет, дети погибли. Ты один у меня остался. Чтоб им, этим француза, пусто было, - негодовала мать.
- Ну будет, будет, - как мог утешал я ее, - жить надо дальше. Хочешь в Петербург вернешься со мной?   Танечка уж бегает. И Мари рада тебе будет.
Она ничего не ответила, на мое предложение, но немного успокоилась.
- Я пойду с дороги немного отдохну, а потом зайду к тебе.
Поцеловав ее и взяв со стола письма, вышел. Аксинья проводила меня в столовую. Я решил прочесть письма, пока ожидал обеда.
Одно письмо было от Наташи, жены моего брата Алексея. Она писала:
"Дорогая матушка, очень тяжело, но необходимо сообщить Вам, что Ваш сын Алексей погиб. Его привезли в наш московский дом с фронта раненым и в горячке. Доктор уже ничего не мог сделать. Через сутки от прибытия он скончался.
Нас же в срочном порядке просят покинуть Москву.
Приношу Вам искренние соболезнования."
Второе письмо писал Петр.
" Если Вы получили это письмо, то значит я умер. Я заранее написал его и просил командира полка, отправить его вам, мои дорогие родители, если вдруг в очередной схватке с недругом я погибну.
Хотя жаль мне не этого. Моя никчемная жизнь ничего не стоит. Жаль мне тех лет, что я по своей глупости провел в дали от вас. И несмотря на то, что я писал крайне редко, вы всегда были со мной в мыслях. Искренне прошу прощения за все те неприятности, что доставил вам."
Я перечитал письма еще раз и был совершенно подавлен произошедшим.
Аксинья принесла поесть, а сама пошла готовить комнату.
Обед был довольно скромным, но вкусным после еды на постоялых дворах. Пирог с капустой пышен, а каша пшенная ароматна. Но есть совершенно не хотелось.
Я провел в имении несколько дней. Уладив все дела с управляющим, побывав на могиле отца и забрав матушку, выехал в сторону Петербурга. Дорога ей далась тяжело, но по прибытию она стала чувствовать себя вполне хорошо. Аксинью она забрала с собой, та ее как могла поддерживала. Танюша придала маменьке особую бодрость. Рядом с ней матушка ожила.
Но потеря мужа и сыновей не прошли бесследно и она потихоньку угасала.
Через четыре месяца маменька скончалась.
Так у меня кроме Танюши и Мари никого не осталось.