Я не знаю, жив ли я, но я знаю, что люблю. Книга третья

Глава 8.

Мы выдвинулись к югу в тот же день. В среднем в день проходили по 200 верст. Пеших среди нас не было. Только обозы тянулись где-то позади. И через две недели мы были на месте. Наши войска встретили на подступах к аулу Салнах.
Я поступил под командование Алексея Петровича Ермолова. Это был человек моих лет, честных правил и бескорыстный в своих интересах.
Поселок находился в ущелье и подойти к нему можно было только с одной стороны. С других трех сторон вокруг аула были горы.
Мы довольно долго держали осаду, прежде чем горцы подняли белый флаг.
- Не верится что-то мне, что этот непреклонный народ решил сдаться, - рассуждал Ермолов
- Если Вы позволите, Алексей Петрович, я бы не прочь был переговорить с ними. Вам нельзя идти, на вас все войско, рядовых отправлять опасливо, от того прошу Вас, мне дозволить. И в провожатые прошу дать знающего их язык.
Ермолов одобрил. Ко мне переводчиком приставили Адлана. Два года назад его родное селение было завоевано нашими войсками и с тех пор он был в нем.
Он не был пленником уже давно. Выучил наш язык и сражался под нашим флагом.
Чем ближе мы подходили к аулу, тем меньше во мне оставалось решимости. Слишком было тихо в округе. Подходя увидел местных обитателей. Женщин было не видно, только настороженные мужчины. Меня провели в дом, точнее сказать хижину горцев. Один из присутствующих выделялся на фоне остальных своей энергетической мощью и харизматичностью поведения. Все в нем выдавало местного лидера.
- Ты главный? - спросил он меня с очень сильным акцентом.
- Нет. Меня зовут Алексеев Андрей Сергеевич. Я имею княжеский титул и мне дозволено от лица моего государя предложить Вам стать частью нашего государства. Никто из ваших людей не пострадает, если вы согласитесь оставить это селение в горах и разместитесь на жительство на равнине ниже.
- Передай своему государю, что я не уступлю. Мы здесь родились - мы здесь и умрем.
- Этот ответ его не удовлетворит. Жизнь здесь окажется коротка. Если же вы уступите и мирно переберетесь на новое место, которое вам укажут, то можно избежать жертв.
Он посмотрел на меня с такой ненавистью, что я пожалел о своем героизме.
Он что-то сказал на своем языке и меня схватили под руки. Вырываться особой выгоды не было. Их было явное численное преимущество. И меня и моего переводчика заперли в хлеву. Адлана на следующий день забрали на некоторое время. Вернувшись он рассказал, что его вызывали и расспрашивали о жизни под русским императором. И начались долгие дни томления взаперти. Еда была скудна, но вполне достаточна в количестве. Ее просовывали в маленькое оконце. Снаружи дверь всегда охраняли.  Холодные ночи, пожалуй, были самым неприятным за время нашего плена.
С наступлением сумерек я закладывал в щель между досок двери соломинки, чтобы отсчитывать дни. Примерно через два месяца среди ночи за нами пришли и с толпой женщин, детей и стариков повели в горы. Вскорости нашего пути стало светать, а к вечеру мы подошли к одному из горных аулов. В этом селении мы провели около полугода, прежде чем нам удалось бежать. Случайно обнаружив, что дверь не закрыта, мы, не теряя времени, но осматриваясь по сторонам, проскользнули за сарай, а там поднялись в гору. Сарай, где нас держали, стоял в стороне от большинства домов. Ушли мы по позднему вечеру. По всей видимости нас после ужина забыли запереть. А тот, кто сторожил, как правило на долго не отлучался. По-первой отлучек с поста он и вовсе себе не позволял, а со временем видимо расслабился.
Уже темнело. Но ночь была светлая и мы не останавливаясь двигались в сторону наших войск. Тропу, по которой нас привели сюда, я запомнил хорошо. Сейчас было главным, чтобы за нами не было погони, так как прятаться особо было не где. Но нам повезло. Пропажу пленных скорее всего сразу не обнаружили. По утру мы вышли на наш отряд. Они уже взяли Салнах и теперь подходили к тому, из которого мы бежали. Небольшую часть войска отправили этой дорогой, большая же ушла дорогой правее. Там было еще одно поселение. Спросив у ребят пару коней в долг и провожатых, мы направились к основному войску. В пути были около двух часов. По прибытию нашел Ермолова.
- Ты ли это Алексеев?!
- Не похож?!
- Был франт и денди, а сейчас мужик крестьянский.
- В плену бритву не выдавали, - отшутился я.
Он обнял меня:
- Я очень рад, что ты жив. А твою гриву мы отстрижём. И поем тебя, а то подпахиваешь. И покормим. Кормили хоть?
- Жив - знать кормили.
- А Адлан?
- И Адлан со мной вернулся. Он где-то здесь.
- Не остался у своих?
- Со мной сидел все время, за своего его не считали.
- Для них он - предатель. Идем, пристроим тебя в какую-нибудь палатку. Речка вон за тем пригорком. Сходи ополоснись, да постирайся. Чистую одежду и бритву тебе сейчас принесут. И на днях можешь отправляться обратно в столицу. Мы тебя ведь как погибшего передавали, к родным тебе надо.
Спустя пару дней я отправился домой. Засидевшись в заперти, я парил на своем родном скакуне. Он все время моего заточения ждал своего хозяина и был рад мне теперь.
В последний день пути, осознавая, что засветло до дома не поспеть и можно остановиться на постоялом дворе, я все же решил ехать до столицы. И на своей родной Морской улице был уже глубокой ночью.
Дверь была заперта. На стук к двери подошел Никита Савельевич:
- Кого-сь принесла нелегкая ночью?
- Это я, Савельич, открывай.
Он немного приоткрыл дверь и с удивлением посмотрел на меня.
- Ой, чур меня, чур!
- Да, я это! Я! Впустишь меня может?
- Да-да, Андрей Сергеевич, а как же.
- Дома все хорошо?
- Ну, да.
- С Танюшей?
- У Танечки все хорошо.
- Ну, хорошо. Там конь мой. Пусть Иван его в конюшню заведет, накормит и напоит. Я у себя буду. Устал. Пока не проснусь, пусть никто не беспокоит.
- Там это... - начал было говорить дворецкий и замялся.
- Что там?
- Там энта вертихвостка теперь спит.
- Какая такая вертихвостка?!
- Ну, гувернантка. Даже звать ее не знаю как. Сначала же она Анной Дмитриевной представилась, а последнее время просит называть ее Екатериной Александровной.
- Я разберусь, - говорил я, уже вбегая по лестнице.
Я вошел в комнату. Она не спала, сидела на кровати. Смотрела на меня тем же не верящим взглядом, что и Никита Савельевич. Я подошел и поцеловал. Она впилась в меня пальцами, прижалась ко мне. Ее руки перебирали мои волосы, скользили по плечам.
Я же не мог поверить, что мое счастье у меня в руках. Я столько раз вспоминал ее милый образ в плену. А иногда казалось, что и забыл его вовсе. Но чувства к ней во мне были живы всегда. И сейчас я был неимоверно счастлив держать ее в своих объятьях.
- Mon chéri, tu es vivant (фр.: Дорогой, ты жив), - шептала она.
- Je ne sais pas si je vis, si je respire mais je sais que je t'aime (фр.: Я не знаю живу ли я, дышу ли я, но я знаю, что я люблю тебя).
- Moi aussi, je t'aime (фр.: Я тоже тебя люблю).
Вдруг раздался детский плач.
- Это твой сын, - сказала она.
Я был потрясен этой новостью, хотя она и была вполне предсказуема. Мы подошли к колыбели и она положила мне на руки малыша. Я плакал от счастья. Мой сын. Всегда мечтал о сыне. И о любимой жене.
- Теперь ты согласна стать моей женой?
- Да.