Я обрываю крылья феям

VII.

Прошла неделя, а за ней - месяц. Солнце не показывалось из-за туч, боялось быть расстрелянным из самодельного пулемета, убитым от моих рук. Время тянулось так медленно, что мне казалось, будто жизнь остановилась. Стрелки на часах упрямо цеплялись за насиженные цифры, и я изнывала от нетерпения. Но куда я гналась? Чего ждала? У меня ничего не было, кроме желания рассыпаться на молекулы и стать одной из пылинок, летающих по моей приевшейся комнате. Я потихоньку привыкала к своему математику. Видимо, когда ты не пытаешься кого-то удержать, он сам остается рядом. Может быть, он был со мной по привычке, но я и не возражала. Какая разница, почему он меня не оставлял? Я ничем не могла его покорить, но меня даже перестала раздражать математика - огромное продвижение в наших отношениях. Впрочем, я все так же испытывала к своему молодому человеку лишь чувства привычки и благодарности за то, что выгнал прочь одиночество из моих вечеров. Думаю, сам он и не замечал моего равнодушия - он всегда был рядом со мной бодрым, разговорчивым, всегда в приподнятом настроении. Возможно, он думал, что так будет всегда, эти идеальные, в его глазах, отношения продлятся вечность, а мне было все равно. Дни ровным маршем проходили мимо меня одинаковыми и скучными бойцами, и я привыкла провожать каждого взглядом и ждать приближение следующего такого же.

Все эти дни были немыми, в них молчала скрипка, потому что маэстро исчез. Пару раз я еще проходила в своем переходе, а потом сама перестала там появляться. Позже я слышала, что в переходе на другом конце линии метро появился талантливый скрипач, и во мне кольнула ревность, словно он предал наш переход. Но, сама тому удивляясь, я не бросилась на его поиски, узнав о его местонахождении. Наверное, я отучила себя от мыслей о нем. Только в голове все крутилась мелодия, которую он играл тем вечером на кухне. Иногда, забывшись, я начинала напевать ее себе под нос. Однажды я мыла посуду после ужина с сестрой и стала мурлыкать заевшую мелодию, и вдруг моя сестра подхватила ее и тоже стала ее напевать, а потом неожиданно пропела:

Тише, детка, засыпай -
Мама купит каравай.
Ну, а если не уснешь,
То подарка не найдешь.
Засыпай скорее, детка,
По утру найдешь конфетку.
А не хочешь спать - в углу
Простоишь ты по утру.

Я удивленно смотрела на нее, не замечая, что вода из кастрюли льется на пол.

- Что это за песня? - спросила я.

Сестра усмехнулась.

- Ты же сама напевала ее еще года три назад. Неужели забыла? 

Но я продолжала сконфуженно молчать, и сестра сдалась.

- Мама придумала нам ее в детстве, когда нам исполнилось пять, - сказала она.

Сестра смотрела на меня, нахмурившись, а я - с бровями почти на макушке - не могла отвести взгляда от нее.

- Ты уверена, что мама сама ее придумала? 

Сестра налила себе чаю и ответила, не замечая моего потрясения:

- Конечно, мы ведь помогали ей придумывать рифмы, а она сочинила музыку. Помнишь? Ты придумала почти всю песенку, а только последнюю рифму.

Я отвернулась и с удвоенным усилием стала мыть тарелки, потому что я этого не помнила и не хотела, чтобы сестра это поняла. У меня дрожали руки от мысли, что такое важное воспоминание исчезло из моей головы. И, если верить ее словам, еще три года назад я все отлично помнила.

Поздно вечером сестра уехала домой, к семье, оставив меня наедине, и я долго не могла уснуть, ворочалась в постели, то и дело взбивала и поправляла подушку и все думала о том, как же так произошло, что я забыла песенку? И откуда ее знает скрипач? Еще две ночи я провела в попытках не думать о песне, но, разумеется, эти попытки приводили к тому, что я о ней думала постоянно. На утро после третьей бессонной ночи я отправилась в ванную и долго стояла под холодным душем, приводя мысли в порядок, но так, и не сумев справиться с обуревающей, подступающей к горлу истерикой, решила поехать к маэстро домой. Не решила даже, а дала себе разрешение, наконец, вернуться, ворваться в его обитель. 

Был четверг, около полудня, и музыканта дома не оказалось. Несколько минут я барабанила в дверь, от злости и усталости переставая контролировать себя, а потом уселась на ободранном подоконнике и незаметно задремала, потому что ночью снова не сомкнула глаз. 

Меня разбудил приехавший лифт. Я вздрогнула и, открыв глаза, увидела перед собой скрипача. Он молча стоял рядом и хмуро смотрел на меня в упор. Стоило мне проснуться, как он тут же развернулся и пошел к своей квартире. Я бросилась за ним. Мы оба молчали, пока он открывал деревянную дверь, обтянутую старой потрескавшейся кожей. Потом он отворил ее и сначала вошел сам, оставив за собой дверь открытой, что я расценила как приглашение войти. Я вошла, захлопнула ее за собой с неожиданным грохотом. Он бросил ключи на тумбочку у входа, сбросил обувь и, все так же, не произнося ни слова, прошел на кухню, на ходу оставляя скрипку на полу в коридоре. Я слышала, как он набирает воду в чайник и сняла сапоги. Неуверенно я прошла за ним, ступая на носочках и чувствуя, как тело начинает дрожать от необъяснимого страха, по мере продвижения по заваленному множеством вещей коридору. Он сидел за столом в пальто и курил, облокотившись. У плиты шумел чайник, а на подоконнике ухмылялась герань. 

Я остановилась в проеме и хмуро смотрела на него, а он смотрел на сигарету, выпуская изо рта клуб дыма. Я стояла, облокотившись о дверной косяк, а сама готова была сорваться с места. Кинуться к нему, окунуться в объятия, как в омут, обхватить за шею и прижимать к себе до боли где-то слева, вдыхать запах чая и сигарет. Не отпускать, прижимать крепче, не давать ему ускользнуть, целовать лоб, щеки, слегка колючие... В конце концов я пробормотала: