Я обрываю крылья феям

V.

Медленно прошло полгода. Время тянулось топленой карамелью, а я искала любые способы отвлечься.Я старалась как можно меньше времени проводить за пределами своей съемной квартиры, ведь только укутавшись в старый растянутый свитер, я чувствовала себя если не спокойной, то, по крайней мере, уравновешенной. Гора посуды грозилась покрыться зеленым мхом и претендовала на звание новой Мачу-Пикчу. Мне было все равно. Сутки напролет я листала сайты, пила литры чая, заедая его шоколадом, и смотрела фильм за фильмом. Кажется, я могла спросонья рассказать, какая прическа была у Холли Галайтли, в каком свитере Джон встречал Рождество на Бэйкер стрит, и сколько времени было на вокзальных часах, когда Восточный экспресс отправился в путь. Я стала ходячей энциклопедией фильмов, но какой в этом смысл, если ни в одном фильме не показывали моего музыканта? Я в этом уверена - я всматривалась в каждого персонажа массовки. Нет, я не думала о нем. Теперь я думала о том, почему я, вопреки своей воле и здравому смыслу, привязалась к нему. По какой такой странной причине это случилось? 

Однако спустя полгода добровольного заточения, я, неожиданно для самой себя и для моей домашней Мачу-Пикчу, отправилась гулять. Я вооружилась маленьким термосом, который обнаружила в одном из кухонных шкафов, и отправилась в парк.

Я сидела на лавочке и любовалась птицами в небе. Они суетились - то и дело перелетали с одного места на другое. Некоторые группами, другие по-одиночке. У людей так же. Они, как эти птицы, всю жизнь суетятся, но в итоге все равно их ждет только небо.

Я была той птицей, которая летала от дерева к дереву одна, и если за другими потом летела стая, то моя так и оставалась в одиночестве. Я такая же.

В тот момент, когда я думала о своем хроническом одиночестве, ко мне, по законам лучших ироний, подсел юноша. Не тот, на кого я бы обратила внимание, но тот, который почему-то обратил внимание на меня. Он попросил угостить его чаем и с того момента я перестала быть птицей, мой свободный полет закончился.

Он был самым обычным человеком. Вежливый, с грамотной речью и хорошим чувством юмора. Очень положительный, но... обычный. Он любил математику и компьютеры, только закончил институт и предвкушал покорение мира.Он чувствовал вновь обретенную свободу, а я чувствовала, что ее у меня отняли.Он был очень хороший, но слишком приземленной - думал о цифрах и компьютерных разработках. Читал умные книги и не любил слушать музыку.Он воспринимал ее только как звуковые волны разной частоты. С ним я скучала. Но он избавил меня от грусти. С ним я почти смирилась с утратой скрипача и пыталась жить правильно - я старалась любить математика.Мне было с ним тепло, и я искренне пыталась отвечать ему тем же, но постоянно ощущала отсутствие еще кого-то рядом. Обычно у людей это ощущение появляется, когда кто-то из членов семьи не дома - на работе или в отъезде, и тогда семья ждет его возвращения, уже почти чувствуя его неосязаемое присутствие. У меня были те же ощущения, будто я ждала того, кто недавно был рядом. Я ждала маэстро. Но не понимала, как можно помнить ощущение его присутствия, если его никогда не было...

Я привыкла к нему, училась любить, но все время чувствовала, что обманываю себя.Наверное, он это понимал, потому что несколько раз я замечала на себе его пристальный взгляд. Он как будто изучал меня, пытался понять, как незнакомый гаджет из далекого будущего. Но разве мог кто-то меня понять, если я сама себе стала непонятной. 

Однажды мы должны были пойти в гости к его друзьям и встречались у входа в тот самый переход. Я торопилась, почти летела, так не терпелось мне увидеть моего скрипача, но все равно замерла на месте при виде его, словно и не ожидала вовсе увидеть знакомую горестную фигуру.

Мой спутник ждал меня снаружи, и у меня было несколько мгновений, чтобы остановиться в паре метров от чудодейственной скрипки.

В тот момент я не могла дышать. Все повторялось, как в день его возвращения из небытия. И снова у меня подгибались колени, и снова голова шла кругом, и я задыхалась от переизбытка чувств.

Он на меня не смотрел, снова был поглощен скрипкой - благоговейно закрыв глаза, он склонил голову к инструменту и плавно водил смычком, покачиваясь вместе с ним. Скрипач и его инструмент были в тот момент одним целым. Одной эфемерной обволакивающей материей, распространяющей свою очарованность на каждого готового открыться ей.

Трясущейся рукой я потянулась к чехлу из-под скрипки, и прежде чем купюра полетела из пальцев, мое запястье сжали холодные длинные пальцы. Крепко, нежно, как будто навечно... Я подняла глаза и словно никогда в жизни никому не смотрела в глаза. Его глаза теперь были единственными, с которыми я встречалась в жизни, других не существовало. Голубые, глубокие, живые... Словно пропасть, словно омут, словно весь мир и каждая секунда... И он вдруг произнес совершенно поразительную вещь: 

- Ты любишь его? 

Как он мог о таком спрашивать? Как мог он хоть на мгновение допустить, что кому-то еще хватит места в моем сердце? Ведь его я никогда оттуда не выселю, он прочно там поселился, и даже развесил по стенам ноты своих мелодий... Неужели он думал, что я пущу туда кого-то другого? Как это было бы низко. И как жестоко теперь спрашивать меня о подобном. Я готова была все рассказать, но просто не могла разжать губ, не могла выносить его строгого, наполненного горечью и страданием взгляда. Я не могла дышать, не могла стоять. И мир плавно уплывал в неизвестность. Мир менял свою ось и стремительно превращался во тьму, пока я не почувствовала, как чьи-то сильные руки держат меня за спину. Такие сильные-сильные руки... Только не отпускайте меня... Не отпускайте...  А потом темнота захватила рассудок.