Я останусь с тобой… в аду

Тот, кто пришёл слишком поздно

Церемония была почти завершена.

В зале, залитом золотым светом, воздух казался разреженным, как перед бурей. Под высокими арками, где витражи отливали цветами закатного вина, сидели важные гости, одетые в сверкающее безразличие. Музыка стихла, а между нотами зазвучало напряжение.

Она стояла одна.

Пенелопа Экхарт.

В темно-синем платье с серебристыми швами, похожая не на герцогскую дочь, а на тень, случайно попавшую на свет. Её волосы были убраны строго, словно корона, которую ей никто не вручал. На лице — маска равнодушия, выточенная из страха. Она не дрожала. Её руки были спокойны. Лишь глаза — пустые, глубокие, как прорубь в сердце зимы.

Она знала, что сегодня — её смерть.

В кубке, поданном слугой, — яд. Не такой, что действует сразу. Медленный, тонкий, благородный, как и вся ложь этого мира. Яд, подобранный так, чтобы её смерть была красивой. Чтобы никто не запачкался кровью. Чтобы всё осталось в рамках приличий.

Она поднесла бокал к губам.

— Ты же знаешь, что никто не придёт, Пенелопа, — сказала она себе мысленно.

— Ты — ошибка, которую давно хотят забыть. Ты та, кому не суждено дожить до финала.

Но она ошиблась.

Он пришёл.

Калисто Регулес.

Двери распахнулись не сразу — они будто сопротивлялись, как судьба, не желающая быть переписанной. А затем — грохот шагов. Меч на поясе звенит. Его золотые глаза — две вспышки ярости, его дыхание — огонь войны. Он не был принцем, пришедшим спасти. Он был ураганом, слишком поздно узнавшим, что шторм внутри — не снаружи, а в ней.

— Пенелопа! — голос сорвался, как лезвие.

Она не посмотрела. Просто наклонила голову — как актриса в финале трагедии.

Он бросился вперёд, расталкивая людей. Зал замер. Кто-то вскрикнул. Кто-то упал. Бокал был уже у её губ.

— Нет, не пей! — его крик разрезал мир.

Пальцы коснулись её руки — сильные, отчаянные. Он вырвал кубок и швырнул на пол. Стекло разбилось на тысячи сверкающих осколков. Яд стекал по мрамору, как чёрная слеза.

Она посмотрела на него впервые за всю церемонию.

— Ты... опоздал, — сказала она тихо. Но голос дрогнул.

— Я здесь. — Он стоял перед ней, как щит. Как проклятие, которое решило быть благословением. — Я не позволю им...

— Кому? — Она вскинула подбородок, но глаза блестели — не от гнева. От боли. — Моей семье? Обществу? Тебе?

Он молчал.

— Ты ведь тоже считал, что это будет... облегчение. — Она шагнула назад. — Все считали.

— Я считал, что ты сильнее всех нас, — ответил он наконец. — Но я забыл, что даже самая сильная может устать.

Впервые за всё это время она позволила себе слабость. Плечи дрогнули. Сердце колотилось, как птица в клетке. А в груди вдруг что-то сжалось — не от страха. От того, что её, возможно, ещё видят живой.

— Зачем ты пришёл, Калисто? — прошептала она.

— Чтобы напомнить тебе, что ты не должна умирать, чтобы заслужить прощение.

Она посмотрела на него, как смотрят на солнце сквозь слёзы.

— А если уже поздно?

Он приблизился. Не торопясь. Осторожно.

Как будто боялся — не разрушить её, а быть разрушенным ею.

— Тогда позволь мне умереть рядом с тобой. Или жить — если ты позволишь.

Тишина.

Пауза между выдохом и вдохом.

А затем она шагнула к нему.

И впервые за всё это время её голос звучал не как оружие, а как молитва:

— Не отпускай.

Он обнял её.

И в этом объятии не было ничего королевского. Только страх. И любовь. И две души, чьи пути наконец пересеклись — пусть и на грани смерти.