Я останусь здесь

Глава 4. Диалог с мамой, которого не было

Время течёт — будто вязкий сироп. То замирает, то снова набирает обороты.
Дед «берёт себя в руки»: торжественно обещает не пить, смотрит на нас трезвыми глазами, даже пытается шутить. Мы с мамой переглядываемся — в этих взглядах и робкая надежда, и горькое знание: это ненадолго.
Неделя. Ровно неделя проходит, прежде чем всё рушится снова.
В такие моменты во мне вскипает ярость — холодная, острая. Я смотрю на маму и не могу понять: зачем? Зачем она меня родила? В голове вертится одна и та же мысль: наверняка она случайно забеременела, а бабушка настояла — «не смей избавляться», «это же грех», «ты потом пожалеешь».
И вот я здесь — в этом доме, где воздух пропитан обидами и криками.
Я презираю её.
За то, что не может меня защитить.
За то, что сама ходит по краю, дрожащая, загнанная.
За то, что мы обе — как две птицы в клетке, только одна постарше, а другая помладше.
Каждый день — натянутая струна. Я живу в постоянном напряжении, и порой мне даже не хватает этих вспышек ярости, этих криков. Потому что когда всё тихо, когда нет привычного хаоса, внутри растёт тревога: сейчас случится что‑то по‑настоящему страшное.
Я научилась молчать. Научилась прятать всё так глубоко, что иногда сама забываю, что там, внутри, рвётся наружу.
— Почему ты грустная? — спрашивает мама.
Этот вопрос парализует. Я замираю, словно меня поймали на месте преступления. Почему? Да потому что…
Потому что я не могу спокойно принять душ, потому что каждый раз, заходя в ванную, прислушиваюсь: не раздастся ли крик из кухни?
Потому что я не могу есть за столом, где бабушка и дед перебрасываются ядовитыми фразами, будто мячами в жестокой игре.
Потому что мне говорят: «Ты нам больше не внучка». Потому что в моих ушах до сих пор звучат эти слова — холодные, как лезвие.
Но я молчу. Снова. Всегда.
— Не знаю, — отвечаю я, и это «не знаю» — как щит, как стена, за которой прячется вся правда.
Мне хочется, чтобы мама меня спасла. Чтобы она взяла меня за руку, вывела из этого ада, сказала: «Всё будет хорошо, я защищу тебя». Но она сама — как раненый зверь. Её глаза тоже полны страха, её плечи опущены под грузом невысказанных слов.
Она тоже не знает, что делать.
И тогда я понимаю: никто не придёт. Никто не разрубит этот узел. Мы все — заложники. И самое страшное — что мы даже не можем честно поговорить об этом.
Я закрываю глаза и представляю, как звучит наш диалог. Настоящий диалог. Без масок, без полуправд.
— Мама, мне страшно.
— Я знаю, дочка. Мне тоже.
— Почему мы не уйдём?
— Я боюсь. Но мы попробуем.
Но этот диалог — лишь призрак. Он живёт только в моей голове.
А в реальности — тишина. И вопрос, который я не решаюсь задать:
Когда мы наконец начнём спасаться?