Я отомщу тебе, ублюдок

Пролог

Беверли

Пять лет назад

Когда я очнулась, я думала, что мертва. Но даже ад не был бы таким стерильным.

Пахло лекарствами и кислородом, кожа была холодной, как кафель под ногами, а мысли — вязкими, медленными, будто кто-то налил в голову сироп. Я не сразу поняла, что лежу привязанная. Только когда попыталась пошевелить рукой — почувствовала натяжение ремня и тупую боль в запястьях. Надо мной склонилась женщина в голубой форме. У нее были тонкие губы и взгляд, которым обычно смотрят на грязное окно: спокойно и без надежды.

— Вы в безопасности, — сказала она.

Безопасность. Забавно.

— Где я? — язык ворочался, как чужой.

— Клинфорд Хилл. Частное реабилитационное учреждение. Вы поступили к нам две ночи назад после… инцидента. Ваше имя — Анет, верно?

Я моргнула. Имя ударило по черепу, как молоток.
Это не мое имя.

— Я хочу уйти, — прошептала я.

— Мы поговорим об этом позже. С вами будет работать доктор Маркс. Он все объяснит.

Меня развязали только через час. Я сидела на койке, в белой ночной рубашке, с перевязанными запястьями, глядя в окно, где не было ни деревьев, ни неба. Только решетка. Как в клетке. Через некоторое время вошел врач. Высокий, лысеющий, с аккуратной бородой и блокнотом в руках. Его голос был мягким, почти отцовским, и от этого только хуже.

— Доброе утро, Анет.

— Не называйте меня так.

— Прости, но это имя в твоем деле. Тебя доставили с документами, оформленными на это имя. Ты говоришь, что оно тебе не принадлежит?

Я молчала. Он сел напротив, не слишком близко.

— Расскажи, что произошло.

Я посмотрела на него. Долго. Потом тихо выдохнула:

— Это он. Он сделал это.

— Кто?

— Лоренцо Савелли.

Он записал что-то в блокнот.

— Кто это?

— Он привел меня туда. В часовню. Это было ритуалом. Он стоял там. Он смотрел на меня, когда я это сделала. Он даже не подошел. Он просто… позвонил кому-то. Он знал, что это я. Он знал, что все это случилось из-за него.

Доктор поднял брови. Без осуждения, но с легкой тенью недоверия.

— Мы проводили проверку. Мы не нашли такого имени. Ни среди выпускников твоей школы, ни в списке персонала. Ни в фонде, о котором ты говоришь.
Ты уверена, что это реальное лицо, а не образ?

— Вы, сука, думаете, я его выдумала?! — мой голос сломался, он хрипел, как рвущийся шов.
— Это был он. Я помню его глаза. Его голос. Он сказал, что я знала, куда шла.
Он оставил меня на обочине умирать, потому что я больше не была ему интересна. И теперь он хочет, чтобы я замолчала. Вот зачем я здесь.

Доктор не сдвинулся. Он только перелистнул страницу.

— Ты действительно считаешь, что тебя сюда поместили, чтобы заставить молчать?

Я смотрела на него, как на врага. Мне хотелось сорваться с места, ударить его этой чертовой тетрадкой. Разбить ему лицо, крикнуть, заставить поверить. Но я знала — это будет только подтверждением диагноза.

— Он заплатил, — сказала я тише. — Он богат. У него связи. Он заплатил за то, чтобы меня закрыли. Чтобы я забыла. Чтобы я исчезла.

— Тогда почему ты помнишь?

Я замолчала.

— Ты говоришь, он не остановил тебя. Что он смотрел. Что он видел, как ты порезала себя. Почему ты это сделала?

Я опустила глаза. Потому что я не хотела жить в мире, где ты была только объектом. Где он выбирал тебя, трогал, шептал, ломал — а потом выкидывал, как пустую бутылку. Я не собиралась просыпаться на обочине с открытыми венами, среди мокрого асфальта, чтобы меня подобрали чужие руки и снова пытались склеить.

— Потому что я хотела, чтобы он почувствовал вину. Хотела, чтобы он хоть на секунду испугался. Чтобы понял, что я не такая, как все. Что я чувствую. Что я… живая.

Доктор записывал.

— Ты думаешь, он видел тебя?

Я подняла взгляд.

— Он видел меня. Он знал. И он не сделал ничего.

Он кивнул. Потом убрал блокнот.

— Завтра у нас будет групповая терапия. Приходи, если почувствуешь, что готова говорить.

Я отвернулась к окну.

— Я не буду говорить. Я буду слушать. А потом — уйду отсюда.

— Как ты собираешься это сделать?

— Выучусь быть нормальной. Притворюсь. Проглочу таблетки. Скажу, что все в порядке. Что Лоренцо Савелли — не существует.

Он вышел, не сказав ни слова.

А я осталась сидеть. В тишине, с бинтами на запястьях, с именем на языке, которое не смывается даже снотворным.

Лоренцо Савелли.

Я повторяю его имя, пока не засыпаю.
Чтобы не забыть.
Чтобы помнить, кого я приду искать, когда дверь этой комнаты снова откроется.

Я не знаю, сколько недель пройдет, прежде чем они поверят, что я снова «цельная». Сколько таблеток придется проглотить, сколько улыбок сыграть, сколько раз кивать и соглашаться, когда говорят, что все это было плодом воспаленного сознания. Пусть. Я отдам им все, что они хотят. Проглочу их правила. Притворюсь девочкой, которую можно отпустить — чтобы они открыли дверь. А когда откроют — я выйду. Спокойно. С прямой спиной. С вычищенной биографией. С новой внешностью. С именем, которое не дрожит на языке. И тогда я найду его. Не сразу. Я не тороплюсь. Месть не требует спешки. Я найду Лоренцо Савелли. Посмотрю в его глаза. И спрошу, узнает ли он меня теперь. А когда он не узнает — я напомню. Тихо. Я буду стоять так же, как тогда. Под дождем. И на этот раз кровь будет его.

Монстра, который запер меня в психбольнице