Я подобрала Тёмного Лорда

Глава 10

Предрассветный туман ещё стелился по траве, цепляясь за нижние ветви сосен, когда я вышла из бани, распаренная и с влажными волосами. Прохладный утренний воздух приятно обжигал кожу, смывая остатки сна. Я позволила себе широко, по-кошачьи зевнуть, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. Следом за мной, семеня босыми ногами по прохладным половицам крыльца, выплыл Маликет. Он был серьёзен и сосредоточен, как всегда после пробуждения, его огромные глаза внимательно следили за моими движениями. Я с облегчением отметила, что сегодня он не просился на ручки, а шёл рядом, его маленькая рука доверчиво ухватившись за край моего халата.

Мы вошли на кухню, где пахло вчерашней выпечкой и дымком от камина. Первые лучи солнца робко пробивались в окно, освещая стол и полки с глиняной посудой. Привычная, умиротворяющая обстановка, которая сегодня, однако, не могла полностью рассеять лёгкое напряжение, засевшее где-то глубоко внутри после вчерашней встречи. Но сейчас было не до тревог. Сейчас было время для завтрака и... для продолжения.

— Ну что, командир, — сказала я, поворачиваясь к Маликету, который уже устроился на своём высоком стуле, положив голову на сложенные на столешнице руки. — Что у нас сегодня на повестке дня?

Он внимательно посмотрел на меня, словно ожидая привычного сценария: я колдую над кастрюлькой, и через мгновение перед ним появляется тарелка с едой. Но сегодня план был иным.

Я подошла к кладовой и достала небольшую деревянную миску, несколько яиц, кувшин молока и горсть овсяных хлопьев. Затем, вместо того чтобы приступать к магии, я поставила на стол перед ним его собственную, маленькую и лёгкую, деревянную ложку.

Он уставился на ложку с тем же подозрением, что и вчера, а затем перевёл вопрошающий взгляд на меня. Его бровки поползли вверх, а губы сложились в капризную складочку.

— Нет, солнышко, — сказала я мягко, но твёрдо, принимаясь растапливать в чугунной кастрюльке кусочек масла. — Вчера ты был молодцом. Сегодня — закрепляем успех. Ты будешь есть сам.

На его лице расцвела настоящая драма. Он выглядел так, будто я только что объявила о запрете на всё сладкое до конца его дней. Он издал короткий, обиженный звук и отпихнул ложку от себя. Она с лёгким стуком упала на пол.

Я не стала ругаться. Просто наклонилась, подняла её, сполоснула под струёй воды из кувшина и снова поставила перед ним.

— Так не пойдёт, — произнесла я спокойно. — Ложка — наш друг. Без неё останешься голодным.

Пока овсяные хлопья с шипением жарились на масле, наполняя кухню ореховым ароматом, я занялась яйцами. Достала небольшую сковородку, разбила в неё два яйца. Белки сразу же начали загустевать по краям.

— Смотри, — сказала я Маликету, привлекая его внимание. Он, всё ещё надутый, тем не менее с интересом наблюдал за процессом. Я взяла его ложку, зачерпнула немного растопленного масла и аккуратно полила им яичные желтки, чтобы они схватились сверху, но остались жидкими внутри. — Это называется «глазунья». Хочешь попробовать?

Он не ответил, но его нос задёргался, улавливая новый, соблазнительный запах, смешавшийся с ароматом овсянки. Я почувствовала маленькую победу. Любопытство потихоньку пересиливало обиду.

Я переложила готовую глазунью на тарелку, посолила её щепоткой крупной соли, а затем добавила в подрумяненную овсянку молоко и оставила её томиться на самом маленьком огне.

Расставив перед ним тарелку с яичницей и миску с овсяной кашей, я снова указала на ложку.

— Выбирай, с чего начнёшь. Но начинать будешь сам.

Он сидел неподвижно, словно изваяние, всем своим видом демонстрируя протест. Его тёмные глаза смотрели на меня с немым укором. Он явно надеялся, что я сдамся первой. Мы сидели в тишине, которую нарушало лишь потрескивание поленьев в камине и бульканье каши. Прошло несколько минут. Я взяла свою тарелку и начала есть, демонстративно наслаждаясь вкусом. Я знала, что он уже голоден — его утренний ритуал был нарушен, и желудок наверняка напоминал о себе.

Наконец, его рука дрогнула. Медленно, с преувеличенной неохотой, он потянулся к ложке. Его пальцы неуверенно обхватили ручку. Он посмотрел на яичницу, затем на кашу, словно оценивая, с чего будет легче начать. Выбор пал на яйцо.

Он ткнул ложкой в желток. Желтая жидкость брызнула и размазалась по тарелке. Он нахмурился. Вторая попытка была чуть аккуратнее. Ему удалось зачерпнуть кусочек белка с частью желтка. Рука дрожала, когда он подносил ложку ко рту. Добрая половина содержимого упала обратно на тарелку или размазалась по его подбородку, но что-то всё же попало в рот. Он прожевал, и его глаза расширились от удивления. Вкус явно пришёлся ему по душе.

— Вот видишь, — ободрила я его. — Получается.

Воодушевлённый первым успехом и вкусом еды, он принялся за дело с большим энтузиазмом, но не с большей аккуратностью. Вскоре и он, и стол вокруг него были украшены жёлтыми разводами и крошками. Он уплетал за обе щёки, то и дело облизывая ложку и свои пальцы, забыв о первоначальном протесте. Это было забавное и трогательное зрелище.

Когда с яичницей было покончено, он уже с меньшими колебаниями принялся за овсянку. С кашей было сложнее — она липла к ложке, капала, но он упорно, с нахмуренными бровями, продолжал свою работу.

Пока он ел, я наблюдала за ним, и моё сердце сжималось от странной смеси гордости и грусти. Каждая такая победа, каждый шаг к самостоятельности отдаляли его от того беспомощного комочка, которого я нашла в лесу. Он учился не просто есть сам. Он учился быть независимым. И часть меня, та самая, что жаждала всегда держать его в безопасности под своим крылом, сопротивлялась этому. Но другая, более разумная часть, понимала — только так я смогу сделать его сильным. Сильным достаточно, чтобы однажды, возможно, столкнуться с миром, который не будет к нему так благосклонен, как я.

Когда его ложка с глухим стуком упала в пустую миску, он посмотрел на меня. Его лицо и руки были липкими, на его просторной ночной рубашке красовались пятна, но в его глазах читалось смутное удовлетворение. Он был сыт. И он сделал это сам.