Я похитила дракона

Глава 1

Небо распахнулось, как рана, и из него потек огонь.

Виктория увидела Императора раньше, чем услышала его. Алые крылья разрезали дымовую завесу, как нож шелк, и вся крепость замерла. На миг Виктории почудилось, будто это не дракон, а сама идея войны наклонилась к ним. Это то самое безличное «ничто», что сжигает с равной скорбью и врагов, и своих.

— Растянуть щиты, — сказала она спокойно, хотя язык уже чувствовал вкус копоти. — На башнях рун-оковы, по двум точкам. Не давать пехоте расползаться.

Ее голос не дрогнул. Женщина, чья кожа помнила огонь лучше, чем дождь, не имела права на дрожь. Ожоги на шее и левом предплечье будто ожили в предвкушении очередного урока: огонь всегда возвращается, чтобы повторить пройденное.

Тонкие, как паутина, линии исходов вспыхнули в ее сознании привычной сетью. Она видела, она всегда их видела. Если отдать второй бастион, их ждет две минуты форы и пятьсот трупов, если держать сорок секунд, то будет шанс вытащить из южной стены раненых. Если оставить на правом фланге алхимическую цистерну — взрыв стабилизирует стену, но запечет живьем тех, кто внизу; если ее сдвинуть будет обвал и открытая брешь, по которой зайдет огненное дыхание дракона. Все варианты были кривыми, как почерк умирающего.

— Держать, — сказала она и кивнула знаменосцу. — Пока не рухнет.

Император-дракон скользнул вдоль крепостной дуги. Тень его острых, как сабли, крыльев накрыла уцелевшие зубцы. Огонь опалил воздух на расстоянии, кто-то завопил. Кто-то за ее спиной выдохнул проклятия, но взял себя в руки. Ее личные симптомы паники всегда одни и те же — распрямляется спина, сужается взгляд. Чем больше ужас разрывал ее изнутри, чем собранней она выглядела.

Виктория шагнула, коснулась пальцами своего напульсника: слабый узелок на нем отозвался, и руны мгновенно отзеркалились на напульснике солдата, стоявшего у пятого зубца башни. Магия вмиг окутала мужчину с камнем. Он поначалу дернулся, понял, что держится не собственными ногами, но тут же выдохнул.

— Не смотри на врага, если страшно, — произнесла Виктория твердо. — Держим.

Мужчина кивнул. В таких кипящих местах никакая речь не лилась без надобности. Слова должны быть, как клинок: короткими и точными.

Справа уже развернулся ее батальон. Тот, что в уцелевших книгах Сопротивления называли «пепельными». Двести шестнадцать опытных воинов, дисциплина которых стала лучшим доспехом. Они умели ходить по линии между страхом и приказом, как по канату. Император сделал круг, вскинул крылья: в один миг словно рассвело.

Огонь пошел, как вода. Их огонь всегда шел, как вода. Пролился, хлынул, нашел низины и углубления, оплел трещины, облизал камень, нашел плоть. Крики не успели сложиться в хор. Они были одиночными, как всегда. Хотя каждая смерть сама себе голос.

— Северная галерея! — выкрикнул корнет, перевешиваясь за край бойницы.

— Нет, — ответила Виктория, — восток. Восток загорится раньше.

Линии исходов сверкнули укором. Слишком много красного, слишком много неизбежности, все исходы вели в одно — в тьму без имен и знамен.

Она увидела брата так ясно, как будто кто-то прибавил света. Он стоял на нижнем дворе, у колодца, разворачивая туго свернутое полотнище: белое, чтобы увести на южную лестницу тех, кто мог еще бежать. Он как никто другой умел быть тихим. Этот мальчик, которого она называла мальчиком до того самого дня, когда он принес ей первую чашку ядреного монастырского кофе и тихо спокойно сказал: «Сестра, пока ты во тьме, мы будем готовить новое утро, и я пойду». Он умел улыбаться так, будто улыбка — это тоже военная дисциплина.

— НОРАН! — прокричала она, хотя знала, что он все равно не услышит. — Вниз!

Император прошел над двором, как туча. Красное брюхо, красные перепонки, красная кожа, а черные жилы — навеки выжженные реки — несли темную кровь. Пламя сошло, как шаль с плеч. Брат не успел поднять головы. Белое полотнище вспыхнуло. Он дернулся — быстрые руки, тонкие пальцы, — попытался сорвать ткань, попытался отбросить уже горящее, но огонь всегда хватал сразу за горло. Она видела это много раз, слишком много, чтобы считать, но не достаточно, чтобы перестать.

Брат упал на колени и на мгновение показалось, что он молится, хотя он не верил ни во что, кроме их общего детства и доброты, которой он не успел научиться бояться. А потом он перестал коленопреклоняться. Огонь сделал свою работу.

Виктория не застонала. Внутри нее что-то скрутилось в узел, тугой, холодный, как железо под снегом. Она взяла этот узел и положила на полку — туда, где у нее были заперты сотни подобных узлов. Но этот был тяжелее их всех.

— Позже, — скрипнула она зубами.

Каждое «позже» приближало ее к предательству самой себя, но она умела переносить те предательства, которые делались ради своих.

— Отступление, — сказала она. — Организованно.

Она уходила последней. Всегда. Уходила через разломы, где камень дышал пеплом и шептал имена мертвых, уходила, раздавая короткие и резкие, как ножи, взгляды, уходила, не позволяя никому почувствовать себя брошенным. Рун-оковы, поставленные по обоим флангам, еще держали тонких, словно мальчишеские запястья, ограждения, и она срезала их узлы, возвращая в тыл тех, кто был еще жив. Старая магия звучала тонко, как капля бьющаяся о металл.

Они вышли через восточную брешь к безымянному склону, где ветер гудел, как голос забытых богов, и там их накрыла тень. Император сделал последний круг почета, расправив алые крылья так широко, как будто хотел обнять землю. Последний их оплот — еще один камень в золе.