Я похитила дракона

Глава 2

Серые монахи нашли Викторию не в тот же день и даже не на следующий. День, как понятие, вообще потерялся: время расползлось, как распоротая полотно. Она шла и шла, оставляя за собой следы и шепот, а когда остановилась у высохшей липы и попыталась вдохнуть полной грудью несмотря на боль, ей показалось, что она вросла в землю обугленная и проклятая.

— Генерал Северан, — прозвучала серая тень совсем рядом, осторожно не делая шага ближе. — Вас призвали.

В голосе этого монаха не было «пожалуйста». У Серых в целом не водилось «пожалуйста». Они не компенсировали суровость мантиями. Их суровость была вещью, которую можно было положить на стол.

Виктория поднялась. Ей было легко подниматься. Тело помнило, как это, тело было упрямее души. Серые провели ее в уцелевший странный дом, где стены оказывается понимали речь, и расступались перед сгорбленными монахами. Они вышли в темный зал. Простой, похожий на солдатский трактир. Там, где когда-то смеялись от вина, теперь стоял мужчина, выложивший перед собой ряд небольших плиток. Они были черные, как небо перед грозой, и каждая, казалось, отражала ее лицо с маленьким, почти неуловимым искажением — то нос чуть ниже, то глаза словно шире. «Швы», подумала она, не удивляясь собственному знанию.

— Себастьян из Серых, — представился мужчина, избегая церемоний. — Я хранитель хроник. И тот, кто готов умереть за шанс. Вы — генерал, которая уже умерла, но еще идет. Мы с вами — хорошая пара для разговора.

Виктория отметила, что он сказал «пара», хотя имел в виду совсем другое. Ее мысли сейчас были слишком прямыми, чтобы видеть скрытые намерения.

— Мои люди сгорели, — сказала она.

Ей хотелось, чтобы это прозвучало как отчет, с сухим перечнем имен и потерь, но имя, правившее списком, умерло не на бумаге.

— Брат погиб, — добавила она сломанным шелестом.

— Мы знаем, — ответил Себастьян. — Мы — те, кто должен знать. Мы — счета, которые сходятся после войны, — он улыбнулся. — Но я не за тем, чтобы считать. Я за тем, чтобы предложить вам нечто, чего у вас не было. Шанс.

— Шанс? — спросила она.

И сама почувствовала, как грубо звучит это слово. Как будто у судьбы есть касса, чтобы продавать билеты.

— Шов, — сказал он. — Шов времени. Места, где ткань бытия привыкла сходиться и можно распороть и сшить ее заново. Вы понимаете, почему я показываю эти плитки?

Он провел пальцем по самой левой, и гладкая чернота вспыхнула картой: разлинованной, как ладонь. В линиях не было ни одной названной крепости, ни одной подписи. Просто дороги, изгибы рек, спящие гряды. Во многих местах пусто, будто кто-то вытер. В этой пустоте жил холод.

— Здесь, — сказал он, — Империи нет. Еще нет. Не потому, что люди победили, — он посмотрел ей в глаза и, видно, прочитал в них слишком много попыток, — а потому, что Первый еще спит. В начале Империи не было Императора. Был лишь дракон, который не знал ни имени, ни языка. Его разбудили. А дальше вы знаете.

«Знаю», — подумала Виктория.

Знала то, что можно знать снаружи. Что из одного проснувшегося чуда вырастают поколения, и каждое алее и темнее. Что от имени одного начинается родословная, как распространяющийся ожог по телу человечества. Что ее ожоги — часть этой книги.

— Ритуал Шва, — продолжал Себастьян, сплетая пальцы, будто готовясь к молитве, хотя Серые молились редко и коротко. — Мы это умеем. Редко. И платим дорого. Мы можем провести вас туда, где он еще спит. В точку до первой легенды. Пока Империи еще нет, как вы сказали бы военными словами, до начала кампании. Вы пойдете, найдете его… и убьете. Убьете до пробуждения. Клинок должен быть особым. У нас он есть. Вы генерал исходов, вы понимаете, что это единственное пересечение линий, где мир еще можно спасти.

Она слушала и чувствовала, как линии исходов в ее голове, привычно развернутые поверх любой речи, собираются в новый рисунок. В этом рисунке не было поля боя, было что-то вроде пустыни. Белой, в которой шаги оставляют чистые знаки. В этой пустыне она вдруг увидела себя. Маленькую и черную от пепла, и видела — как странно это было — тень, падающую от другого тела, большого, покрытого чешуей, но еще беспомощного, как ребенок, спящего на холоде.

— Что взамен? — спросила она. — Вся магия, что дает такую мощь, берет.

— Это билет в один конец, — спокойно ответил Себастьян. — Возврата нет. Не потому, что мы не хотим, — он развел руки, и в этом жесте было что-то от виноватого учителя, который знает, что задает слишком много, — а потому, что так устроено. Мы сможет раскрыть шов лишь в одну сторону. Вы уйдете и никогда не вернетесь. Здесь, — он посмотрел куда-то в потолок, где паук растягивал и без того прозрачную сеть, — останется то, что останется. Может быть, пепел. Может быть тишина. Но если вы там сделаете то, для чего пойдете, — здесь ничего этого уже не будет. Вообще. Это отменится. Не так, как отменяют приказы, так, как излечивают рубцы.

Виктория кивнула. Рубцы даже если исчезали, то уходили в груз воспоминаний, которые носят только те, кто остался в том времени. Если того времени не будет их не понесет никто.

— Я останусь там, — тихо сказала она, впервые нащупывая не постороннюю, а собственную тень. — Останусь в мире, где я не была. И буду… никем.

— Это вам решать, кем быть, — ответил он. — Вы всю жизнь выбивали у судьбы право решать самой. Так легко готовы отправиться в неизвестность? — Он сделал паузу. — Вы потеряли то, что держало вас здесь. Простите за прямоту. И за напоминание, простите.

Она посмотрела ему в лицо — сухое, поджарое, с морщинами, как выжженная карта. Себастьян все говорил верно. Что держало ее здесь? Брат. Батальон. И боль. Боль держит, как обет. Но боль была уже не силой, а пеплом; пепел не держит, он только раздувается ветром, когда идешь дальше.

— Я согласна, — сказала она.

И слово «согласна» показалось ей торопливым, как шаг, сделанный на слабом льду.

— Что мне нужно?

— Во-первых, — ответил Себастьян, — Клинок Праха.