Я похитила дракона

Глава 4

Виктория шла долго или быстро. Время в этом лесу катилось не часами, оно двигалось, как зверь, незаметно. Каждый шаг давал ей ощущение возвращения. Не домой, а к тому, чем она была до того, как надела первую офицерскую ленту. Она была телом, умеющим идти. Она была взглядом, умеющим видеть. Она была женщиной, которая любила. Любила ли она? Любовь у нее была всегда, как руна, нанесенная внутрь. Любить значило держать узлы, не разрезая. Но где-то по дороге она заменила любовь на контроль, как уставшее сердце заменяют механизмом. И вот теперь, среди снега, она впервые почувствовала желание не контроля, а разрешения свободно дышать. То самое «а если» детское, опасное.

На краю каменной чаши, где возвышались скалы, форма которых напоминала сжатые кулаки, она остановилась. Дыхание отсюда слышалось четче. Снег здесь лежал ровно, как будто его выровняла чья-то огромная ладонь. Следов… никаких. Только редкие птичьи лапки.

Она подняла ладонь, и линии исходов тихо откликнулись — мягко, без требования. Они, как узоры на детской варежке, легли по краю чаши, связывая камень с камнем, воздух с воздухом. Виктория начертала руны-оковы, как делала всегда перед началом операции в разведке. Чтобы запоминать пути, чтобы отрезать врагу легкое отступление.

Снег пошел крупными хлопьями. Она глотнула холодный воздух и подумала о Себастьяне. О том, как он сказал: «Если встретите добро, не считайте это ловушкой». Почему он так сказал? Потому что знает, что она не умеет доверять. Она пробовала любить, но отпускать контроль нет. Она держала людей руками, глазами, списками, приказами. Держала саму себя в строгости, а мир линейкой исходов. Любовь становилась для нее не столько чувством, сколько формой дисциплины.

Она двинулась вниз по скользкой насыпи. Кажется, в мире было слышно только то самое дыхание и ее шаги. Клинок висел на бедре, готовый поглотить дикий еще спящий огонь. Медальон под одеждой лежал теплым блином и вдруг — она это ясно ощутила — стал горячее. Не обжег, но скорее согрел, как ладони близкого. Виктория остановилась и коснулась кружка через ткань:

«Я тут».

Мир ответил ей тишиной, в которой и были все ответы.

Впереди, у основания скальной чаши, снег ложился иначе, как будто пытаясь повторить форму лежащего под ним тела. Виктория подошла ближе, ступая так, как учат охотников. Снег действительно повторял очертание чего-то большого, вытянутого, с изящной мощью чистых линий. Там, где должны были быть крылья, лежали два плавно выпуклых холма. Она не видела его. Она видела только форму. И слышала дыхание. Сейчас. Подойти молча, снять ножны, не дать клинку Праха сделать свое дело. Это была бы даже не расправа, скорее хладнокровное ремесло. Она была умела в военном ремесле. Она была лучшим ремесленником смерти в этой войне.

«Убей до пробуждения», — сказал Себастьян.

«Убей до имени», — сказали бы хроники.

«Убей до того, как в нем поселится Империя».

Все это правда. Она простояла, прислушиваясь к этой правде, как прислушиваются к ветру перед переправой, и неожиданно услышала другой звук. Такой тихий, что, быть может, это был звук ее собственной крови. Как дуновение весны, как покачивание люльки в пустой избе. Она подумала о матери, о волосе в медальоне. И все же это пришло — не мысль, а неразумный жест. Она опасливо протянула руку, как к горячему чайнику, и ладонью — через много слоев снега — коснулась того места, где должно было быть сердце.

Снег не запел. Она запела. Очень тихо, так, как поют те, у кого голоса нет. Внутри. И клинок у бедра явственно отозвался низким втягивающим гулом, как будто хотел ухватиться за эту песню и разрезать ее.

— Тише, — сказала она ему. — Ещё не сейчас.

Это «еще не сейчас» было не милостью. Это было непонятным ей самой выбором. В ней проснулся ласковый зверек, как-то по-доброму устроенный: желание узнать. Узнать, кого она убивает. Посмотреть линии исходов, что будет, если… не сразу.

Снег на месте его груди содрогнулся. Дыхание усилилось, как будто его, Того-кто-спит, позвали по имени, а он откликнулся, не просыпаясь. Никакая легенда не говорила, что драконы умеют отвечать на чужой зов во сне. Но никаких легенд здесь еще не было. Поэтому все было возможно.

Виктория опустилась на корточки, чтобы быть ниже, меньше. Она достала из-за пазухи медальон, разжала ладонь. Толстая нитка легла на перчатку, как черточка.

— Если ты проснешься, — проговорила она вслух, — мир станет таким, каким я его знаю. Если ты не проснешься, мир меня узнает, как тень, которая не случилась. Я пришла убить тебя до… — она замолчала, потому что слова «до того, как ты станешь Императором» вдруг звучали так, словно в них было слишком много его и слишком мало ее. — …до того, как тебя назовут.

Ветер дернул край ее плаща. Линии исходов перед глазами в этот миг разошлись, как вода у носа лодки. В одном направлении — легкая, профессиональная легкость разворота, шаг, удар, тишина. После тишины ничего. В другом… что-то все еще неясное. Виктория встала. Сняла перчатку. Коснулась голыми пальцами металла медальона, потом опустила ладонь на белую поверхность снега. Где-то далеко, в другом времени, она бы сказала: «Я выполняю приказ».

— Позже, — произнесла она, поднимая взгляд к серому небу, которое в ответ ничего не предложило.

Она не знала, откуда взялось это «позже» — уже мертвое слово в ее прошлой войне. Виктория оставила на снегу маленький знак. Узор из старой магии уз: простой петлевой крестик. Потом развернулась, чтобы уйти по своим же следам. Когда она поднялась к краю скал, снег пошел сильнее. Она не оглянулась. В лесу темнело. Она устроила себе ночлег под низкой елью, накинула плащ, засунула руки в рукава, как делают те, кто привык греться своим теплом. Пролежав так несколько минут, она села, достала нож, аккуратно подрезала еловую кору, открыла маленькую площадку живого дерева. И на этом живом месте вытатуировала крошечный узел, похожий на компас. Сориентировалась в пространстве, прикидывая, в каком месте мира она находится. Прислонилась затылком к стволу и закрыла глаза.