Я похитила дракона

Глава 5

Ветер резал по коже так, будто у него были зубы. Снег шел косо, песком из белых искр, и свистел в щелях между плитами. За время отдыха, я успела схематично начертить карту и сверить с местностью. Я поняла, что это за горы.

Гора Громовой Шпиль. Она вырастала из темноты мерцанием камня, в котором были заперты древние грозы. Ее верх терялся в тучах, и только иногда серо-синие прожилки в монолитной стене вспыхивали коротким внутренним светом. А где-то в глубине, по легендам, шевелились залежи кристаллов, помнящих молнии богов.

Виктория, прижавшись к скале, перевела дыхание. На ресницах у нее собирался иней. Снег лип к плащу, к металлу. Ожоги от драконьего пламени почти не давали о себе знать, на таком холодном ветре.

Она генерал Сопротивления. Та, которая всегда видела линии исходов и шла по выбранной, как по натянутой проволоке, не давая себе оступиться. Сегодня нужная проволока исчезла, и это злило ее больше, чем холод. Громовой Шпиль почему-то гудел. Это гудение поселилось в костях, забиралось в область висков и там сплеталось тугой болью. Линии исходов — ее дар, ее дисциплина, ее привычка — расплывались, как размоченные чернила. То, что обычно выглядело для нее транспортной развязкой возможного, становилось однородным туманом. Вариант — и туман. Вариант — и снова туман. Гора будто не давала ей видеть будущее и словно подталкивала к настоящему, где был один шаг, затем второй, затем третий.

Носки ботинок стучали по обледеневшему камню. Она уже пожалела, что поддалась чему-то неясному внутри и дала Первому время. Но теперь она все рассчитала, снег поправил ее расчеты, но не извратил их. Она шла вовремя, и она знала это.

Она спустилась в нишу, где мирно спал Первый. Снежный шум чуть стих. Внутри пахло холодом камня. Ее ладони скользнули по грубой поверхности камней, стряхивая снег. Пальцы почувствовали резку — руны. Она видела их не столько глазами, сколько кожей: круг с надрезом, X, завязанный так, что мысль оборачивалась согласием. Рунные орнаменты плелись одна за другой, ныряя глубоко в снег и древние камни.

Виктория счищала снег с камней, чтобы рассмотреть начертанное.

— Рун-оковы, — выдохнула она. — Только… Такие старые… Такие… Разве могут рун-оковы быть настолько сдерживающими?

Она очистила первую. Потом вторую, третью… Разгребала снег в нише пока у нее не осталось сил. А потом осела на обледенелый камень. Громовой Шпиль дышал.

— Это святилище, — подтвердила свои догадки Виктория. — Значит, будут и жрицы.

Первый все еще спал. Он дремал в центре. В кристаллическом коконе, похожем на плод, выросший из скалы. Только грубые очертания крыльев выдавали будущего дракона. Но крыльев там не было. Лишь иллюзия из кристаллов. Кокон был не ровной сферой, а причудливым переплетением граней по телу Первого. Падающий в нишу свет отражался в нем и падал на стены множеством радужных осколков. Казалось, святилище наполнилось рассветом из самоцветов. Внутри кокона была тень. Не черная, а густая, словно в мед насыпали графит. Она и была его телом. Так чувствовала Виктория чувство.

Она подошла ближе. Клинок Праха у бедра был уверенной тяжестью. Серые говорили: этот клинок не отражает огонь, он его пьет. Он не ранит тело, но возьмет то, что делало дракона драконом — огонь внутри, родовую магию. Ей однажды довелось убивать спящего. Она помнила, как лезвие вошло в плоть, и не было крови, только угасшее дыхание. От этого воспоминания где-то в горле поднималась горечь, но горечь была не от сожаления. Скорее от точного понимания, какой вес у ее поступка.

В коконе тень перестала быть просто массой, и темнота обрела рельефы. Сначала крылья, сложенные так компактно, будто их выстригли ножницами и уговорили стать меньше, чем они есть. Тонкая, белесая кожа перепонок, прожилки света в них будто окаменевшая молния. Чешуя переливалась всеми оттенками существующего пламени, золота и меда. Шея в гранях. Лицо… Прекрасное утонченное и в тоже время мужественное лицо. Виктория так и видела его в хищный магнетический взгляд во время кровавого боя. Но сейчас дракон еще не отошел от сна. Веки закрыты. Он дышал медленно, с долгими паузами, будто слушал собственный сон, не желая его прерывать.

Виктория стояла на расстоянии вытянутой руки. Она видела лицо дракона. В нем уже намечалось высокомерие и… странная нежность. Это противоречие прилипало к коже сомнениями. Виктория напомнила себе, что перед ней Первый — Ириан. Так скажут потом в легендах. Еще не жестокий, но непокорный — именно потому, что не успел обуздать себя сам. Сущность огня и неба, свернутая плотным клубком, — так тихо, что от его тишины хотелось плакать.Она подняла клинок. Минута разложилась на фазы: вдох — рука, шаг — усилие мышц, выдох — острие вниз. Она знала, что этот удар сотрет из будущего всю боль. Через это убийство исчезнет целая Империя. Городские площади, залитые светом костров, где казнили "тех, кто не смотрит в небо", ее отряд, накрытый тенью императора и сожженный без остатка, красные маски жрецов. Все это можно было выключить одним движением.

Ей казалось, что глаза еще миг назад у него были закрыты, но в то мгновение, где острие клинка встретило грань кокона, как будто растаяла зима. Сначала ничто: прозрачное сопротивление живого стекла, тонкий скрип. Потом резонирование, не звук, а тепло, которое отозвалось в пульсе ее сердца. Тепло побежало вверх, через локоть в плечо, в шрам. Шрам полыхнул, как от прикосновения языка пламени. Она не поняла, как успела перевести взгляд на его веки. Они уже были приподняты. Первый смотрел на нее. Жизнь проявилась во взгляде. Радужка переливалась тем цветом, который нельзя назвать: огненный отблеск не был цветом солнца, и не был свечением, он был внутренним, как память о выдохе, который украли. В этом отблеске было "да" и "никогда". И — ее. Она увидела себя отраженной в этом живом взгляде. Не просто фигурку женщины в сером плаще, не ее профиль, а то, что в мыслях родило слово: "пара".

Его взгляд сверкнул так, будто в зрачке отразилась молния, и ее уверенное, каменное сердце шарахнулось, привыкнув к странной боли, а не к сладкой. Клинок Праха треснул. Звук был неприлично громким, как пощечина в пустом святилище. Трещина пошла от кончика к середине, как у замерзшей реки под шагом. Лезвие Праха, которое не брало ничего, кроме огня, отказалось опускаться в плоть. Оно пошатнулось вместе с ее рукой. Виктория не стала отпускать, хотя рукоять пыталась ускользнуть, как живая.