Я похитила дракона

Глава 20

К полудню монастырь Серых начал звучать иначе.

Не колоколами, не шагами послушников, не скрипом цепей на подъемном мосту. Он звучал тишиной. Той особой тишиной, какая приходила перед осадой, когда даже камень, казалось, знал: по нему скоро ударят.

Виктория стояла у высокого окна в западной галерее и смотрела вниз, на ущелье. Выпавший за ночь снег лежал в расселинах, как соль в старых ранах.

Она видела сейчас слишком много исходов.

И слишком ясно.

За спиной Ириан не двигался. Но его присутствие заполняло пространство сильнее любого движения. Тепло от него разливалось по каменному полу, поднималось к сводам, тревожило пламя в лампадах. В монастыре Серых огонь всегда горел ровно. При нем же — никогда.

— Они придут ночью, — сказала Виктория.

— Ты видела?

— Я рассчитала.

Он тихо усмехнулся, но в смехе не было насмешки.

— Это для тебя одно и то же.

Виктория обернулась. Ириан стоял возле стола, на котором Серые разложили медные круги, костяные иглы, сосуды с серебристой жидкостью и четыре чаши с пеплом. Алхимия времени пахла горько: полынью, миррой и старой кровью.

— Нет, — сказала она. — Видеть все-таки хуже.

Ириан поднял взгляд.

В радужке вспыхнул огненный отблеск.

Он всегда появлялся не вовремя. Как правда. Как угроза. Как обещание, данное раньше, чем кто-то успел понять его цену.

Виктория отвернулась первой.

Дверь галереи открылась без стука. Себастьян вошел, опираясь на посох. На нем была та же серая ряса, но сегодня поверх нее — кожаный нагрудник с вшитыми пластинами. Значит, он тоже ждет нападения.

— Круг готов, — сказал он.

Виктория кивнула.

Ириан не шелохнулся.

— Ты обещал, что это будет наблюдение, — произнес он.

Себастьян остановился у порога.

— Я обещал, что мы попробуем не умереть.

— Это разные вещи.

— Время не делает различий между осторожными и отчаянными. Оно режет всех одинаково.

Ириан сделал шаг к нему. Камень под его босой ступней потемнел, будто в нем проснулась лава.

— Если твои монахи снова попытаются посадить на меня цепи…

— Они уже пытались бы, будь у нас такая цель, — перебила Виктория.

Он повернул к ней голову.

— А у тебя?

Вопрос ударил точнее, чем должен был.

Она знала, что он чувствует ложь. Знала, что нельзя ответить привычной военной формулой, нельзя спрятаться за расчетом, приказом, необходимостью. С ним любая неправда становилась дымом, но он видел, где горит.

— Я хочу знать, какой выбор оставит миру шанс, — сказала она.

— Миру, — повторил Ириан.

— Да.

— Не мне.

Виктория сжала пальцы на подоконнике.

— Ты часть мира.

— Удобная формулировка для тех, кто собирается решить, жить мне или нет.

Себастьян прикрыл глаза, словно от боли.

— Именно поэтому тебе нужно войти в круг добровольно.

Ириан рассмеялся. На этот раз резко.

— Добровольно. Вы, люди, любите это слово. В нем можно спрятать нож, печать, цепь, клетку, долг, страх. Все становится чище, если жертва сама положит голову на камень.

— Не жертва, — сказала Виктория. — Союзник.

Он посмотрел на нее так, что она на мгновение увидела не мужчину, стоящего в галерее, а небо перед бурей. Высокое, невозможное, не принадлежащее земле.

— Ты сама веришь в это?

Она не ответила сразу.

Линии исходов дрожали перед глазами. В одной — жрицы забирали его, и монастырь горел синим огнем. В другой — Серые запечатывали его под восточной криптой, но через тридцать лет мир сходил с ума от зим без солнца. В третьей она убивала его во сне, и человечество выживало, но города наполнялись крепостями людей, которые только и думают, как избавиться друг от друга. Города без детей на улицах, без весны в голосах.

В четвертой он оставался.

Эта линия была самой яркой.

И самой опасной.

— Я хочу поверить, — сказала Виктория.

Ириан отвел взгляд первым.

Себастьян молча развернулся.

— Тогда идем.

Крипта швов находилась под старым трапезным залом, глубже усыпальниц настоятелей, глубже колодца, из которого монастырь брал воду. Туда вела лестница из ста восьми ступеней. Виктория считала их каждый раз. Не из суеверия, скорее из привычки удерживать реальность в руках.

На сороковой ступени воздух становился холодным.

На семьдесят второй исчезали звуки наверху.

На девяностой начинали шептать стены.

Ириан шел рядом. Слишком близко. Его плечо иногда задевало ее рукав, и каждый такой случай Виктория отмечала с раздражающей точностью. Тело помнило то, чему разум запрещал придавать значение: тепло, запах пряностей и грозы, низкое дыхание, которое становилось ровнее, когда он слушал ее шаги.

— Ты боишься, — сказал он.

— Да.

— Не меня.

— И тебя тоже.

Он чуть повернул голову.

— Наконец-то.

Она бросила на него короткий взгляд.

— Тебя это радует?

— Нет. Но я устал от людей, которые боятся и называют это почтением, расчетом или верой.

Снизу донесся глухой звон металла.

Серые ждали их в круглом зале, где потолок терялся во мраке. По стенам шли трещины, заполненные стеклом. Внутри стекла двигался свет. Швы времени. Себастьян говорил, что когда-то здесь земля раскололась не в глубину, а в завтра. Именно поэтому Серые построили здесь монастырь.

В центре зала был начерчен круг. Три кольца соли, железа и пепла. Между ними — пластинки с рунами Серых, линии тонкие и ломкие, как старческие вены. Четыре чаши стояли по сторонам света.

Возле северной чаши лежал драконий зуб.

Возле восточной — черная печать жриц.

Возле южной — кинжал Виктории.

Возле западной — пустая цепь.

Ириан остановился.

Пламя в чашах потянулось к нему.

— Нет, — сказал он.

Виктория тоже увидела.

Не символы. Приговоры:

Вернуть.

Запечатать.