Я похитила дракона

Глава 22

Круг разорвался.

Камень ударил в спину. Воздух вернулся в легкие грубо, как кулак. Где-то треснуло стекло. Монахи падали на колени, зажимая уши. В чашах пламя почернело.

Ириан лежал в нескольких шагах от нее, свернувшись на боку. Его пальцы вцепились в камень так, что ногти оставили борозды. По коже шли золотые трещины, но тут же исчезали, будто тело не могло решить, стать ли человеком или пламенем.

Себастьян первым поднялся.

— Не двигайтесь!

Виктория все равно поползла к Ириану.

— Не трогай его! — рявкнул Себастьян. — Шов еще открыт!

Она не послушала.

Ириан дернулся, когда она коснулась его плеча. В ту же секунду жар прошел через ладонь, по руке, к сердцу. Перед глазами вспыхнуло последнее видение: трон, пепел, его голос, произносящий приказы, и под всем этим — мальчишеское, дикое, нечеловеческое одиночество существа, проснувшегося в мире, где его уже поделили между страхом и поклонением.

— Ириан, — сказала она.

Он открыл глаза.

Огненный отблеск в радужке дрожал.

— Я таким могу стать.

Голос у него был хриплый. Не от слабости, от ужаса.

Виктория не знала, что ответить. На поле боя у нее всегда находились слова. Приказы, угрозы, короткие обещания, которые держали людей на ногах еще несколько минут. Здесь ни одно не годилось.

— Можешь, — сказала она.

Он будто ждал лжи. Милосердной, человеческой, бесполезной.

Ее правда ударила больнее.

Ириан сел. Медленно. Словно каждое движение приходилось заново отвоевывать у будущего.

— Ты видела, что я делал.

— Да.

— И все еще сидишь рядом.

— Я также видела, что делала я.

Он посмотрел на ее руки.

Виктория тоже посмотрела.

Крови на них не было.

Но память не знала разницы.

Себастьян подошел ближе. Лицо его осунулось, будто он постарел еще на десять лет за несколько минут.

— Что вы видели в четвертой линии?

Виктория закрыла глаза.

Шанс. Слишком маленький, чтобы назвать надеждой. Слишком страшный, чтобы отказаться.

— Недостаточно, — сказала она.

Ириан резко поднялся.

— Ложь.

Она тоже встала. Ноги дрожали, но голос остался ровным.

— Не сейчас.

— Сейчас.

Серые замерли.

Пламя в чашах снова вытянулось к нему, но теперь не как к богу, а как к пожару, который не решил, куда идти.

— Ты увидела линию, в которой я остаюсь с тобой, — сказал Ириан. — И испугалась ее сильнее смерти.

Виктория шагнула к кинжалу, лежавшему у южной чаши. Подняла его.

Ириан не отступил.

— Да, — сказала она. — Потому что в этой линии гибнет слишком много людей.

— В остальных тоже.

— В этой по моей вине.

— В твоем мире вся вина, которую ты можешь поднять, сразу становится твоей?

Она усмехнулась. Резко, почти безумно.

— А у тебя иначе? Ты только что увидел преступления возможного себя и уже стоишь так, будто они совершены не твоими руками.

Он замолчал.

Попала. Больно и точно.

Виктория сжала рукоять кинжала.

— Я должна убить тебя, пока не поздно.

Слова прозвучали спокойно.

От этого стали страшнее.

Себастьян выдохнул ее имя, но она подняла руку, останавливая его.

Ириан смотрел только на нее.

— Должна? — спросил он.

— Да.

— Тогда бей.

Она ненавидела его за это.

За то, что не просил. Не оправдывался. Не обещал невозможного. Просто стоял перед ней — живой, горячий, испуганный, гордый — и отдавал ей решение, которого не должен был отдавать никто.

— Не делай из этого благородство, — сказала она. — Ты не понимаешь, что просишь.

— Понимаю.

— Нет. Ты видел линию. А я жила в ней. Я хоронила людей, которые верили мне. Я отправляла отряды туда, где их ждал драконий огонь. Я держала детей беженцев, пока они умирали, и у меня не было даже воды, чтобы смочить им губы.

Ее голос сорвался.

Это было хуже крика.

Ириан медленно вдохнул.

— Я чувствовал.

— Видение — это не жизнь.

— Для тебя — да. Для меня оно было жизнью. Моей. Не прожитой, но возможной. Я помню вкус приказа, после которого сожгли город. Помню, как жрицы называли это милостью. Помню пустоту, Виктория.

Когда он произнес ее имя, что-то внутри нее дрогнуло.

Он сделал шаг ближе.

— И ты видела, что будет, если меня убьешь.

Она подняла кинжал между ними.

— Мир выживет.

Виктория ударила ему в грудь кулаком.

Звук вышел глухим. Серые ахнули. Себастьян шагнул вперед, но Ириан поднял ладонь, не давая ему вмешаться.

— Лучше, — сказал он тихо. — Это было честно.

— Ты ничего обо мне не знаешь!

— Знаю твой страх.

— Все знают мой страх.

— Нет. Это не так. Они видят лишь твою дисциплину. Твои ожоги. Твои победы. Твои приказы. Я знаю, как ты пахнешь, когда хочешь плакать и запрещаешь себе даже вдохнуть глубже.

Виктория застыла.

Кинжал в ее руке дрогнул. Ириан тоже заметил. Конечно, заметил.

— Замолчи, — сказала она.

— Нет.

— Это приказ.

— Я не твой солдат.

Но он отступил. Хоть всего на полшага. Но этого хватило, чтобы между ними снова вырос холод монастырской крипты. Ириан опустил взгляд на кинжал.

— Ты права. Права во всем. Я опасен. Меня будут искать. Меня можно сломать. Можно повернуть против тебя, против людей, против всего, что ты защищаешь. Я видел это. Я чувствовал, как легко боль становится законом, если рядом есть кто-то вроде Лисандры и достаточно времени.

Он поднял глаза.

— Но я также видел тебя рядом.

Виктория не дышала.

— Не как цепь, — сказал он. — Не как хозяйку. Не как тюремщицу. Как ту, кто смотрит и не отворачивается. Даже когда видит худшее.

Она хотела сказать, что он ошибся. Что четвертая линия лгала. Что швы времени показывают символы, а не судьбу. Что привязанность — это слабость, а слабость в войне всегда находит, кого убить.