Я помню

Я помню

Детство

1.

Начало берет детство

Отец и его пустые глаза. Он избивал меня методично, как в тюрьме, где служил надзирателем. «Раньше он был добрым», — говорила мама, но я этого не помню. Только алкоголь, а с ним — ледяная вода в ванне и её крики, растворяющиеся в воздухе.

Возможно, меня не должно здесь быть? Казалось, я принёс с собой лишь крах семьи.

Интересно, а она меня любит? Порою обнимает, целует, но это не утешает. Почему мне достается так мало внимания? И почему, когда меня бьют, никто не защищает?

Спасение приходило только у бабушки. Там пахло по-домашнему, кот радостно терся о ноги, а громкое поведение не грозило побоями. Здесь я не чувствовал себя своим, но был желанным гостем. Это делало меня счастливым.

Всегда наступал момент, когда за мной приходили. Квартира была желтой от тусклого света. Зеленые обои приказывали молчать, а ночью углы комнаты сходились, будто хотели разглядеть меня в темноте. Лежишь и мечтаешь о птичьем сигнале, возвещающем побег.

Я представляю... щелчок. Грузная дверь со скрипом открывается. Я вижу очертания подъезда, но что-то черное хватает и тащит назад. Его прыть пугает, кажется, оно сейчас заберет меня. Оно лезет мне в рот. Чувствую, что оно меня заполняет. Я просыпаюсь! Рубашка мокрая, дыхание сбито. На лице играет солнечный свет, я улыбаюсь: «Слышу пение птиц».

Время шло, я постепенно привыкал — но по-своему. Поскольку никому не был нужен такой ребенок, он придумал метод защитить себя.

Однажды я канючил, не желая идти домой. Пальцы отца впились в шею, и пол исчез из-под ног. Мы коротко обменялись взглядами. Почему я не боюсь? Слезы застыли, я разучился реагировать. Словно отключился от реальности. Всё слышал и видел, но как будто через экран телевизора. Тогда в моем теле появилось укромное место. Безопасное, но одинокое.

А что, если это лишь временно? Я крикнул: «Безопасно!» И это неопределенное чувство стало ключом к созданию механизма защиты. Но чем чаще я его использовал, тем более серым становился мир. Ничего не пугало, но глубоко внутри сжимало грудь.

Крутит и больно. Одиноко, печально.

2.

Слоняясь по улице, я думал: «Интересно, у других детей так же?» Но в фильмах всё выглядело иначе. Видимо, мой дом неправильный.

Застенчивость обрекала меня на одиночество. Мне было страшно и стыдно подойти к другим детям, поэтому я играл где-то в отдалении. Но я был счастлив. Здесь царил свет, и ничто не угрожало мне. Тут солнце, верный друг, то слепило глаза, то подначивало гнаться за лучами. Когда я уставал, оно, как заботливый отец, укрывало меня в тени. Когда я потел, оно, как настоящая мать, ласково сушило кожу.

Со скрипом качаться на качелях. Крался в огороды за домом или, забравшись на крышу беседки, считал облака. Но однажды я набрался смелости. На ватных ногах, с дрожью в голосе заговорил с ребятами у горки. Обмен именами — и вот мы знакомы. Мы стали друзьями. Тогда я впервые почувствовал себя счастливым, понял рассветы и закаты. Полюбил встречать и провожать.

Но время оказалось для нас разрушительным. Ребята оказались старше. Мне все еще были интересны игры во дворе, палки, а им — компании, разговоры, девчонки. Так наши интересы разошлись. Я старался понять их, но в груди пекло от обиды. Неужели за все время нашей дружбы я заслужил это игнорирование? Спасибо, что не насмешки!

Снова закаты, беседка и барабанящие капли дождя. Но лучи больше не играли со мной, тень не давала сил. Неужели я их обидел? То, чем я защищался, растёт внутри. Мир теряет краски. Даже у бабушки теперь тошно, а в груди будто образовалась ямка.

Порой она мне говорит: «Ты предал их. Плохой ребенок». Я знаю. Ей тоже нужно место, нужен дом. Когда-нибудь она съест меня, но мне уже не страшно. Возможно, в ней я наконец смогу обрести то, чего каждый из нас желает.

Сейчас я опечален. Всё чаще смотрю на пустую горку — безмолвную и безглазую. Все меньше жду, когда живое защебечет с утра. Меньше обращаю внимание на зеленое нечто в комнате. Теперь я меньше боюсь, но вместе с этим — меньше ощущаю.

3.

Иногда мне снится время, где цвета пестрели ярко.

Стройка. Оранжевые кирпичи, серые цементные плиты. Крики играющей оравы, музыка, запах табака и разговоры ребят постарше. Родители запрещали лазить там, но разве это могло помочь? Нам было любопытно заглянуть в каждую комнату этой красной глыбы. Шаркать ногами — но быстро. Кричать — но громко. Играя в салки.

Огромное пространство для пряток из тайных углов. Но прятаться там было не так уж азартно. Интереснее было ждать в подвале. Вихрь чувств, когда водящий идет вдоль стены, а ты притаился рядом. Шаркнули — он пошел на звук. Но рано или поздно вас ловили.

И так до вечера, почти до ночи. Ведь в сумерках подвал превращался в нечто пугающее. Там словно выли. Подойдешь — схватят!

День сурка, но он не надоедал. Наоборот, ты ждал его.

Звук детского смеха. Неужели моего? Я просыпаюсь. Клянусь себе, что буду помнить: в моей жизни было что-то и помимо боли. Я буду искать это, я обещаю...

4.

Та клятва завела меня в чужие руки. Они пытались меня сломать, но благодаря отцу я был крепок. Я не боялся их, но и не отвечал. На то были свои причины…

Они ждали у площадки, после школы — их снова трое. Главный c сигаретой и кошачьим взглядом. Я брёл сквозь них, он щурится: «А что это мы не здороваемся?». В этот момент мою голову посещала мысль: «Какой он». Но я молчал об этом. Толчок в грудь — я упал. Он сел верхом. Пощечина, угрозы. Внутри — вакуум. Нет боли, нет эмоций, сейчас мы вместе. Я — полка с книгами, расставленными по порядку. Пусть унизительно и обидно — наплевать.

Я замечал, как морщится его лоб, как дергается уголок губы, — и подстраивался. Ведь если буду тихим, если буду смотреть так, как он хочет, он больше не ударит. Когда он приближал лицо, в его глазах я видел не только злость. Я хотел вырвать это из него. Будь я другим, он бы не злился. Наверное, тогда бы он увидел, какой на самом деле. И полюбил бы.