Я помню этот снег

Глава 6.

Я не могла пошевелиться. Ноги стали ватными, все внутри сжалось в болезненный комок ожидания. Сейчас. Сейчас я его увижу.

Мама уже выбежала в прихожую. Я услышала сдержанный смех, шуршание пакетов и ее счастливое:

— Слава богу! Я переживала. А Маришка не дождалась и уснула.

Я стояла, прижавшись лбом к холодному косяку, не в силах сделать ни шага. Дверь открылась, на пороге стоял он. Весь в снегу, усталый, с красными от мороза щеками и сияющими глазами. Мой папа. Ему тридцать шесть. Он посмотрел на маму, потом его взгляд скользнул по кухне и… остановился на мне.

— О, — сказал он просто, вытирая ладонью мокрое от снега лицо. — Гости? Милости просим.

Его голос. Не приглушенный временем. Не искаженный пленкой старой кассеты, на которую я зачем-то любила записывать наши семейные разговоры. Настоящий: низкий, немного хриплый от усталости и холода, но теплый, такой родной. Голос, от которого у меня перехватило дыхание.

Я снова увидела все, как впервые: знакомую морщинку у глаза, маленький шрам на подбородке, прядь темных волос, выбившуюся из-под шапки и прилипшую ко лбу. Он был живой. Пахнущий бензином и тем самым, ни на что не похожим отцовским запахом: смесью одеколона, табака и чего-то неуловимого, сладковато-горького, что всегда означало — папа дома. Дышал, стоял в трех шагах от меня и улыбался. И самое главное: я помнила этот вечер, каждую его секунду из другого конца времени. Помнила, как папа позже, уже ночью, тихонько зайдет в мою комнату, поправит одеяло и поцелует в лоб. И как я, притворяясь спящей, зажмурюсь еще сильнее, чтобы продлить это мгновение. Совсем скоро я выбегу встречать его со счастливыми криками… Та девочка, что спит за стеной, еще не знает, что ее ждет. А я знаю. И в этом знании вся моя агония.

Что-то внутри надорвалось. Тихий, хрупкий щит, которым я прикрывала себя все эти последние часы, рассыпался. В носу защекотало, перед глазами поплыли знакомые круги. Я зажмурилась, пытаясь вдохнуть, но вместо этого вырвался рыдающий, неуклюжий звук. И потекли слезы. Потоком, с судорожными всхлипами, от которых затряслось все тело. Я прикрыла лицо руками, но было поздно.

— Эй, что такое? Что случилось? — папин голос стал ближе.

Я почувствовала, как он делает шаг в мою сторону. Открыла глаза сквозь пелену слез. Он смотрел на меня в полном недоумении, смешанном с тревогой.

— Марина, что такое, что с тобой? — мама бросилась ко мне, обняла за плечи. — Нервы, да? Все хорошо, все будет хорошо.

— Пр… простите, — выдавила я сквозь слезы, пытаясь улыбнуться, но получилась лишь жалкая гримаса. — Это я… от радости. Что вы… что все хорошо. И что он… приехал.

Слова путались, смысла в них было мало, но мама, кажется, поняла. Или сделала вид, что поняла. Она закивала, гладя меня по спине.

— Ну, понятно, понятно. Успокаивайся, не надо плакать, а то я сейчас тоже начну. Сережа, что ты там привез? Давайте лучше смотреть…

Но тут в дверь влетела, как маленький вихрь, Маришка в ночной рубашке, с растрепанными косичками.

— Папка! — она пронзительно взвизгнула и бросилась к нему. — Ты приехал! А я думала, ты про нас забыл!

Папа рассмеялся, наклонился и подхватил ее на руки, кружа посреди кухни.

— Как я мог забыть про свою главную принцессу? Смотри, что я тебе привез!

Он поставил ее на пол и принялся выгружать из огромной сумки сокровища, от которых у меня снова свело желудок. Не просто продукты: символы ушедшей эпохи, дефицита, символы победы, добытые в битве с этим миром. Каждая вещь была трофеем, за который боролись, который выбивали, доставали, носили в сумке и берегли, как зеницу ока.

— Колбаса, докторская, настоящая! Пепси-кола, три бутылки!

Бутылки с сине-красными этикетками заняли почетное место на столе. Они были тяжелыми, такими ценными. И их не откроют просто так — только в самую главную ночь.

— Рулеты бисквитные с вареной сгущенкой, конфеты «Мишка на Севере»… И вот, — он извлек, будто алмаз, несколько шоколадных батончиков в синей упаковке, — «Сникерсы». Американские. Попробуешь, дочка, вот это сладость!

Все это пахло другим миром. Миром «импорта» и недосягаемого изобилия, которое папа привез в наш дом.

Маришка уставилась на батончик, как завороженная. А я смотрела на эту сцену и думала: какой же он молодец. Какой же он герой. Он проехал сотни километров по зимним дорогам, чинил заглохший УАЗик, чтобы его дочка попробовала «Сникерс» и почувствовала себя особенной. Чтобы мама хоть на пару дней перестала пересчитывать копейки. И папа отмахивался от всех благодарностей за этот подвиг. Потому что он был для него не подвигом, а обычным делом. Долгом мужчины, отца, мужа.

Я плакала тише, но слезы не прекращались. Они были горькими от знания, что это последний его приезд, и сладкими от того, что я вижу это снова. Вижу, как ее глаза — мои глаза — горят от восторга. Как папа сияет, довольный, что смог привезти самое лучшее. Как мама смотрит на них обоих с такой нежностью, что у меня снова перехватывает дыхание.

— Ты чего все плачешь? — забеспокоилась Маришка, прервав разглядывание гостинцев. — Тебе папа ничего не привез, поэтому?

— Мариш! — одернула ее мама.

Но папа рассмеялся:

— Всем хватит! Марина, вам колбаски? Или пепси? Модный сейчас напиток.

Я помотала головой, вытирая слезы:

— Нет, спасибо. Я… я просто еще не отошла. От дороги. И от всего.

Папа пристально посмотрел на меня. В этот момент свет лампы упал на него сбоку, и я увидела то, чего раньше не заметила: на его левой скуле был свежий, багровый синяк, с небольшим содранным местом.

— Сережа, а это что у тебя? — спросила мама, заметившая то же самое.

Папа небрежно провел пальцем по ушибленному месту.

— Да ерунда. На обратном пути УАЗик заглох, мы с Санькой толкали. Я поскользнулся, грохнулся о дверцу. Ничего страшного.

Он говорил легко, но его глаза на секунду убежали в сторону. Я узнала эту манеру. Он так всегда говорил, когда не хотел волновать маму. «Упал». В детстве я верила. Сейчас, глядя на этот синяк, я с ужасом осознала: у папы были проблемы с долгами, и эти проблемы в девяностые решались не только словесно. Сердце сжалось еще сильнее.