Я попала, берегитесь!

глава первая, в которой я попадаю и знакомлюсь с детьми

Говорят, когда умираешь — вся жизнь проносится перед глазами. Так случилось и со мной. Вот только никто не предупредил, что перед глазами будет проноситься чужая жизнь. И это возмутило меня даже больше, чем чертов мотоциклист выскочивший из-за поворота и протаранивший меня своим железным конем. Ну то есть с мотоциклами, дорогами и статистикой погибших от столкновения с транспортом людей — все понятно, открыто и доступно. Обидно, но не то чтобы прям очень уж удивительно. А вот то, что вместо своей дочери, внучки и нашей последней совместной поездки на море, я увидела жизнь какой-то унылой дворянки в странном мире — коварная внезапность. Нечестно, я бы даже сказала. Ведь я совершенно точно не хотела и не планировала умирать, у меня было еще столько планов и дел, да я только-только начала документы собирать на усыновление. Вот медкомиссию прошла. Конечно, многие посчитали глупостью в моем возрасте брать ребенка из приюта, чай не двадцать пять, но по мне так нет никаких трудностей, с которыми нельзя было бы справиться при должном желании. Ну кроме пожалуй мотоциклиста, который врезается в тебя на огромной скорости. Не смотря на все свое огромное желание жить, я чувствовала, как жизнь покидает мое тело. Никогда не верила во всю эту эзотерику, в предчувствие смерти, в какое-то высшее знание. Но лежа на нагретом солнцем асфальте неожиданно ясно понимала: это конец. И ничего уже нельзя исправить. И из-за этого, девчонка, чья жизнь по какой-то нелепой ошибке проносилась перед моими глазами, злила меня безумно. Ведь она совершенно не хотела жить. Не хотела, даже несмотря на двух очаровательных темноволосых мальчишек шести-семи лет, своих сыновей.

— Дура! Они же умрут без тебя! — попробовала закричать я, но изо рта вырвался лишь хрип и кажется кровь.

Я тут истекаю кровью против воли, а она добровольно вскрывает себе вены. Боже! Какая же идиотка! Борись, тряпка, не ради себя, ради них хотя бы! Все можно исправить! Из любой ситуации найти выход, ну же! Услышь меня!

В голове путалось: синие небо, фонарный столб, обеспокоенные лица незнакомых людей смешивались с картинами детства и юности этой особы, при этом все это было словно перекрыто сценой в которой она же медленно погружалась не в ванну даже, в какую-то бадейку, и кровь из ее вен окрашивала воду в красный.

Борись, милая, не сдавайся! Ну же! Все обязательно наладится. Все будет хорошо!

И я закричала, тут же захлебнувшись ледяной водой, забилась, выныривая, жадно глотая обжигающий воздух, закашлялась надсадно, хрипло, пытаясь сфокусировать взгляд. Но не получалось, все размывалось в цветные круги и блики, но сквозь собственный кашель и тяжелое дыхание я услышала испуганный плач:

— Мама! Мамочка!

А когда же зрение вернулось, первое, что я увидела это зареванная мордашка одного из близнецов из моего странного предсмертного сна. Мальчишка крепко держал меня за руку, всхлипывая и икая. Его брат застыл столбом, смотря прямо на меня огромными глазами, в которых плескался ужас.

— Мамочка! — первый мальчик вновь зарыдал, а я притянула его, прижимая испуганного, дрожащего ребенка к себе как можно крепче, и, протягивая руку ко второму, произнесла охрипшим, чужим голосом:

— Тихо, маленькие, теперь все будет хорошо!

***

Мальчишки сидели на кухне за обшарпанным столом и не сводили с меня напряженных взглядов. Я же делала одновременно ревизию продуктов и своего положения. И с тем и с другим было сложно и если бы не дети, то я бы, наверняка, забилась в какой-нибудь угол, чтобы повыть, поплакать и осознать произошедшее. Но делать это на глазах у и так испуганных малышей я не собиралась. Мальчикам нужна вменяемая мать, и теперь это я.

Итак, что мы имеем.

Немного картошки, жутковатый кусок чего-то похожего на жир, заплесневелый хлеб, сухой горох, остатки соли и пара связок незнакомых мне трав. А так же, чужое тело в чужом мире, обрывочные воспоминания бывшей владелицы, непростое финансовое и социальное положение и двух очаровательных сыновей. И самое главное: я жива. А значит все можно исправить.

Сейчас надо не простыть, поесть и успокоить пацанов. Из бадьи я выбралась каких-то минут тридцать назад. Ледяная, окровавленная вода придавала лишнего сюрреализма происходящему, белая сорочка, облепляющее мое тело, и мокрые длинные черные волосы делали меня похожей на девочку из звонка. А окружающее пространство на плохую компьютерную графику. Каменные стены и пол, грязная бадья, покосившаяся дверь. И окровавленный обоюдоострый нож на полу.

Так называемый муж девушки, в чьем теле я оказалась, швырнул его к ее ногам, насмешливо скалясь.

— На всякий случай, ведь больше никто не будет решать твои проблемы, так зачем тянуть. Хотя выбор, конечно, за тобой, женушка, я лишь оказываю тебе последнюю милость.

Будь я на тот момент уже в теле несчастной, муженек бы познал всю силу и щедрость широкой женской души. Я бы ему этот нож запихила в то место, которое приличные дворянки даже произнести не могут. Но к счастью я не приличная и не дворянка. В отличии от Элейн Лиард, в девичестве Золто. Имя кстати было далеко не первое, что я вспомнила. Почему-то первым и самым ярким воспоминанием был круглый медальон из красивого золота насыщенного желтого цвета. Мое обручальное кольцо в прошлой жизни имело какой-то скорее красноватый оттенок, хоть и было не из дешевых. Этот же медальон чуть ли не светился желтизной. И сколько себя Элейн помнила, всегда был на груди у ее отца — лорда Золто. Ну и имечко у их рода.

В любом случае, все разрозненные фрагменты чужих воспоминаний следовало вычленить из своей памяти и как следует проанализировать, чтобы составить картину произошедшего в целом. Ну а пока:

— Кто тут хочет поесть?

Один из мальчишек радостно вскинулся, а второй, тот что изначально показался мне более тихим и серьезным, вдруг сказал:

— Но разве нам можно здесь находиться?

С воспоминаниями следовало разобраться как можно быстрее. Отбросив лишнее, я уцепилась за воспоминания о детях и чуть не задохнулась от накатившей вины, отчаяния, непринятия и каких-то безликих фактов типа дня рождения, имен учителей и тому подобного. Ба, да Элейн, кажется, страдала от постродовой депрессии и чего-то еще. По-крайней мере, во всей этой какофонии чувств тонко прослеживалось еще и злость. Интересно, в этом мире психологи и психотерапевты бывают?