Я потерял тебя навсегда!

Глава 8

Первые несколько дней после того рокового телефонного звонка слились для Евы в один сплошной, туманный кошмар. Она не ела, не спала, её тело было измучено, но ещё больше — её душа. Шоком от осознания лжи, боль от предательства пронзала её насквозь. Она лежала, свернувшись калачиком, на своей кровати в общежитии, и каждый звук извне казался ей невыносимо громким, а каждый луч света — ослепительным. Внутри неё была лишь зияющая пустота, заполненная эхом его слов: «Просто друзья. Всегда были». Эти слова, словно выжженные на её сердце, жгли и не отпускали.

Её телефон, словно насмехаясь, лежал на тумбочке, чёрный и безмолвный. Она больше не ждала от него сообщений, не проверяла экран каждые пять минут. На что надеяться? На новую ложь? На ещё одно признание в том, что она была лишь игрой? Нет. Эта надежда, эта вера были мертвы. Или, по крайней мере, ей так казалось.

И вдруг, в один из таких дней, когда Ева чувствовала себя совершенно опустошённой, телефон завибрировал. Дрожащими руками она подняла его. Неизвестный номер. Или… нет. Это был его номер. Валериан. Её сердце, ещё недавно такое безжизненное, вдруг судорожно сжалось, а затем забилось в бешеном ритме. Внутри неё поднялась волна противоречивых чувств: ненависть к нему, к его жестокости, смешанная с болезненной, иррациональной надеждой. Зачем он звонит? Что ему нужно? Неужели… неужели он передумал? Неужели понял, что совершил ошибку?

Она взяла трубку. Голос был сухим, хриплым, едва узнаваемым. — Алло?

— Ева? — Его голос. Такой знакомый. Такой… обычный. В нём не было ни раскаяния, ни даже прежнего раздражения. Была лишь лёгкая усталость, словно он звонил кому-то по рутинному делу. — Привет. Слушай, мне нужно с тобой поговорить.

Ева молчала, не зная, что сказать. Её мозг отказывался обрабатывать информацию. Он звонит. Он хочет поговорить. Это не сон.

— Валериан, — выдохнула она. — Зачем ты звонишь?

Он проигнорировал её вопрос. — У меня тут… проблемы. Большая проблема. С Сабриной. Я не знаю, с кем ещё могу поговорить. Ты же всегда была… моим слушателем. Моим другом.

Слово «друг» ударило её с новой силой. «Друг». После всего, что было. После того, как он разбил её сердце вдребезги. Но одновременно с этим ударом, в ней вспыхнула крошечная, болезненная искорка надежды. Он звонит ей. Ей! Значит, она всё ещё что-то значит для него. Значит, он нуждается в ней. Пусть и как в «друге», как в «слушателе».

И он начал рассказывать. Долго, подробно, эмоционально. О Сабрине. О её проблемах с семьёй. О том, как её родители, люди старых, непреклонных традиций, пытаются выдать её замуж за сына их делового партнёра, чтобы укрепить бизнес, расширить влияние (без упоминания религии, только о деловых и семейных интересах). Он говорил о том, как Сабрина страдает, как она чувствует себя в ловушке. Он описывал свои «героические» попытки её спасти, свои разговоры с её отцом, которые, по его словам, ни к чему не привели. Он жаловался на несправедливость мира, на жестокость традиций, на свою беспомощность.

Ева слушала, и её сердце разрывалось. С одной стороны, она ненавидела его. Ненавидела за его жестокость, за его ложь, за его равнодушие. Ненавидела за то, что он сейчас, в её же собственной боли, заставлял её слушать о его новой любви, о его проблемах с ней. Это было чудовищно, это было эмоциональное насилие в чистом виде. Она чувствовала, как внутри неё поднимается волна праведного гнева, желание бросить трубку, крикнуть ему, чтобы он исчез из её жизни навсегда.

Но с другой стороны… он говорил с ней. Он нуждался в её сочувствии. Он выбрал её среди всех своих друзей, среди всех своих новых знакомых, чтобы излить душу. Это было подтверждением того, что она всё ещё что-то значит для него. «Может быть, если я буду хорошим другом, — шептал ей внутренний голос, заглушая крик разума, — если я буду понимающей, если я выслушаю его, он увидит, какая я на самом деле. Он поймёт, что я лучше, чем она. Он поймёт, что я — та самая, кто ему нужен. И он вернётся». Эта ложная надежда была болезненной, но она была единственным, что удерживало её на плаву. Она так отчаянно хотела быть любимой, что готова была цепляться за любые крохи его внимания.

Валериан, со своей стороны, мастерски играл на её чувствах. Он чувствовал, как она слушает, как она сочувствует, как она реагирует на каждую его фразу. Он знал, что Ева, с её обострённой эмпатией, не сможет остаться равнодушной к чужой боли, даже если это боль человека, причинившего ей страдания. Это было для него идеальное решение. Ева была для него не просто «слушателем»; она была его «жилеткой», его психологом, его эмоциональным мусорным баком. Он мог сваливать на неё все свои проблемы, все свои переживания, не опасаясь осуждения, не опасаясь того, что она переключит разговор на себя. Ведь она была «другом». Она была «музой».

Он умело подпитывал её надежду, бросая ей крохи иллюзий.

— Знаешь, Ева, — говорил он усталым голосом, когда заканчивал свои рассказы, — ты единственная, кто меня по-настоящему понимает. Никто больше. Сабрина… она другая. Она не такая глубокая. Она не понимает всего этого. Я не знаю, что из этого выйдет.

Иногда он говорил ещё более откровенно, но всегда туманно, словно давая ей намёк, но не прямое обещание:

— Мне кажется, с Сабриной всё равно ничего не получится. Её семья… это кошмар. Я не знаю, смогу ли я с этим справиться. Возможно… возможно, нам с тобой нужно было просто подождать немного.

«Подождать немного». «С Сабриной ничего не получится». Эти фразы были словно капли яда, отравляющие её разум, но одновременно и нектар, питающий её умирающую надежду. Ева цеплялась за них, как за спасательный круг. Она верила, что если она будет достаточно терпеливой, достаточно понимающей, достаточно преданной, то он увидит её ценность. Он поймёт, что она — та самая, настоящая. И вернётся к ней.