Я потерял тебя навсегда!

Глава 17

Валериан сидел в своей комнате, погружённый в глубокое, почти мистическое оцепенение. На столе лежала толстая папка, перевязанная бечёвкой, её страницы были исписаны его почерком. Это была она: его книга, его «исповедь» и «искупление». Два года он, словно безумец, писал её, выливая на бумагу боль, вину, отчаяние. Бессонные ночи, дни без еды, недели добровольного заточения – борьба с неумолимо преследующими призраками прошлого.

«Её уже нет». Эти слова медсестры стали для него приговором, навсегда впечатавшись в сознание. Он верил в её смерть с той же фанатичной убеждённостью, с которой прежде верил в свою непогрешимость. Он оплакивал и идеализировал её, превращая в своего личного ангела, погибшего по его вине. Его горе было глубоким, но окрашено эгоцентризмом, фокусируясь на собственной потере и боли, а не на её страданиях.

Книга была пронизана этой болью. Она начиналась лирическим описанием Евы, его «маленького ангела», переходила к их «сказочной любви» и завершалась трагическим финалом, где он, главный герой, теряет её навсегда. Он подробно описывал горе, отчаяние, чувство вины, превращая личную драму в грандиозную трагедию. Каждая строка, каждый абзац кричали о его страдании и раскаянии. Он был уверен, что эта книга, пропитанная его болью и слезами, станет великим произведением, способным донести всю глубину человеческого горя и боль потери любимого человека.

Для него эта книга была не просто творчеством; она была его способом искупить вину, его личной Голгофой. Вылив на бумагу всю боль, он надеялся очиститься и получить прощение – если не от мира, то хотя бы от себя. Он надеялся, что эта книга станет его наследием, доказательством того, что он был не просто «наглым типом», а «сложным человеком» с глубокой душой, способным на великую любовь и горе.

Наконец, когда последняя точка была поставлена, Валериан почувствовал странное опустошение, словно из него вынули часть души. Но одновременно с этим в нём проснулось новое, давно забытое чувство – предвкушение признания, уверенность, что его книга, этот шедевр, завоюет мир.

Он начал искать издателя. Его наивность и вера в собственную гениальность были безграничны. Он отправлял рукопись в самые известные издательства, ожидая мгновенного успеха и восторженных отзывов. Он представлял, как книга становится бестселлером, как он выступает перед тысячами людей, рассказывая о своей трагедии и «потерянной любви».

Однако реальность оказалась куда суровее. От издательств приходили отказы. Вежливые, но твёрдые.
«Ваша рукопись, безусловно, обладает эмоциональной силой, — писали ему в одном из писем, — но, к сожалению, она слишком… однобока. Чувствуется глубокий личный конфликт, но читателю не хватает… объективности. Героиня представлена слишком идеализированно, а главный герой, несмотря на его страдания, вызывает слишком много вопросов».
«Мы видим потенциал, — писали в другом, — но книга слишком погружена в собственную боль автора. Не хватает развития, динамики. И, честно говоря, ваша интерпретация событий кажется… слишком субъективной».

«Слишком субъективной», «однобокой», «вызывающей вопросы» — эти фразы, повторявшиеся в разных письмах, раздражали Валериана до глубины души. Он не понимал, как можно быть «объективным», когда пишешь о собственной трагедии, как быть «не субъективным», когда изливаешь душу? Они просто не понимали гениальности его горя, глубины его страданий.
Его книга, пропитанная собственной болью, не находила отклика у издателей. Они видели в ней лишь исповедь человека, поглощённого собой, а не универсальную историю. Он не мог понять: его текст, несмотря на эмоциональность, был лишь половиной правды, искажённой собственным восприятием. Он романтизировал себя, идеализировал Еву, что делало историю нереалистичной и плоской.

Валериан впадал в отчаяние. Он чувствовал себя непонятым, недооценённым. Он так старался! Так страдал! А теперь его труд, его «искупление», было отвергнуто миром. Это было похоже на новое наказание, на новую пытку. Он, так жаждавший признания, столкнулся с полным равнодушием.
Он продолжал рассылать рукопись, но с каждым новым отказом вера в себя медленно угасала. Депрессия, отступившая на время писательства, возвращалась с новой силой. Он чувствовал пустоту. Книга не принесла ни полного искупления, ни прощения, ни облегчения. Она лишь глубже погрузила его в собственное страдание.

Друзья, пытавшиеся поддержать его в этот период, видели его мучения. Саша, иногда заходивший к нему, находил Валериана либо в апатии, либо в ярости.
— Они не понимают! Они не видят! — кричал Валериан, размахивая отказами. — Эта книга – моя жизнь! Моя боль! Как они могут говорить, что она «однобока»?!
Саша пытался осторожно намекнуть: — Валер, может быть… стоит посмотреть на эту историю с другой стороны? Может, она… не вся твоя?
Валериан вспыхнул: — Что ты такое говоришь, Саня?! Это моя боль! Моя потеря! Моя вина! Что ты ещё хочешь?!
Саша лишь пожимал плечами. Он видел, что Валериан был слишком глубоко погружён в собственную трагедию, чтобы увидеть истину. Валериан не мог осознать, что его книга, его «искупление», было лишь очередным проявлением его эгоцентризма и неспособности к настоящей эмпатии. Он оплакивал фантом, идеализировал то, что сам разрушил, и это мешало ему двигаться вперёд. Его книга, призванная стать триумфом, обернулась лишь очередным подтверждением внутренних проблем и неспособности искупить вину. Он был заперт в своей трагедии, не видя выхода.

После череды унизительных отказов Валериан окончательно впал в глубокую депрессию. Его книга — «искупление», «шедевр», призванный вознести его на вершину, — оказалась отвергнутой, а гордость – растоптанной. Он сидел в своей комнате, окружённый мятыми черновиками, чувствуя, как мир вокруг сжимается, превращаясь в беспросветную, холодную пустоту. Солнце, когда-то казавшееся издевательски ярким, теперь лишь подчёркивало его внутреннюю тьму.