Я расскажу тебе сказку, милый...

Скажи мне, что ты чувствуешь?

Телевизор гудит какой-то белибердой. Матч. Не матч. Какая разница? Я просто уставился в этот мерцающий прямоугольник, потому что смотреть в стену — ещё более идиотски. А смотреть на неё... На неё я не могу.

Я знаю, что она там. Сидит с книгой. Притворяется, что читает. Я чувствую её взгляд на своей спине — он физически ощутим, как прикосновение. Жжёт кожу. Она хочет чего-то. Всегда чего-то хочет. Слов. Объяснений. Нежности. Какого-то дерьма, которого у меня внутри давно нет. Всё высохло, выгорело.

Она думает, я не замечаю? Замечаю. Как она вздыхает. Как перелистывает страницы с той наигранной задумчивостью. Вся её поза — один сплошной немой укор. «Обрати на меня внимание. Спаси нас». Как будто я могу. Как будто во мне есть этот волшебный выключатель, который я просто отказываюсь щёлкнуть.

Чёрт. Опять это началось. Подползает. Прикасается. Её губы на моей шее... Мурашки пробегают предательской волной. Ненавижу это чувство. Ненавижу, как тело предаёт мозг. Как оно сразу включается, отзывается на неё, пока я тут из последних сил пытаюсь сохранить хоть какую-то оборону.

— Ты что творишь...? — мой голос звучит безразлично и глухо, даже для меня самого. Я не оборачиваюсь. Не могу. Если обернусь — всё, конец. Увижу её глаза. А в её глазах сейчас всё это: надежда, упрёк, усталость. Ловушка.

— Соскучилась...

Вот же чёрт. Этот шёпот. Он всегда действует на меня как спусковой механизм. В нём какая-то детская беспомощность, которая сводит с ума. Её пальцы лезут под футболку, и я чувствую, как сдаю. Мышцы на животе непроизвольно напрягаются под её прикосновением. Предатели.

Я откидываю голову ей на плечо. Сдаюсь. Капитулирую. В очередной раз. Ненавидя себя за эту слабость. Шея — уязвимое место. Она это знает. И я позволяю. Потому что уже слишком устал сопротивляться. Потому что её губы... её губы творят со мной что-то нереальное. Я закрываю глаза. Ресницы дёргаются.

В голове стучит: «Нет. Нет. Нет. Прекрати. Остановись».

А тело кричит: «Да. Ещё».

Она целует плечо, и я чувствую, как всё внутри сжимается в тугой, болезненный комок. Не от её ласк. От того, что я знаю, что будет дальше. Будет больно. И ей, и мне. Потому что мы не умеем иначе. Мы как два раненых зверя — лижем друг другу раны и тут же вгрызаемся в них зубами.

Она поворачивает меня к себе. И я вижу её глаза. Ненавижу этот взгляд, он выворачивает мена наизнанку. И я ненавижу себя за то, что стал её причиной. За то, что не могу дать ей ничего взамен.

— А ты... скучал?

Вот он. Главный вопрос. От которого сводит скулы. Скучал? Я не знаю. Я не позволял себе скучать. Я тушил это чувство, как опасный пожар. Я пялился в телевизор, чтобы не думать о том, как пахнут её волосы. Я злился на неё за то, что она есть, за то, что она не ушла, за то, что она всё ещё терпит вот этого, смотрящего в ящик уёбка.

Вместо ответа я хватаю её. Жестко. Притягиваю к себе. В моём поцелуе нет нежности. Это наказание. Наказание для нас обоих. За то, что мы такие сломанные. За то, что мы не можем ни быть вместе, ни отпустить друг друга. Я впиваюсь в её губы, чтобы заглушить вопросы. Чтобы заглушить свой собственный голос, который орёт внутри: «Да, чёрт возьми, скучал! По всему! По каждой твоей чёртовой частице!»

Она на моих коленях. Лёгкая, нежная, податливая... Такая знакомая. И такая чужая в своей навязчивой, удушающей любви. Еë глаза - мое штормящее море. И я тону в нём. Добровольно.

— Хочу... — тихий шёпот мне в шею. Чувствую дыхание на своей коже. И я тоже хочу. Я всегда хочу. Это единственное, что осталось от нас — этот животный, разрушительный голод.

Она расстёгивает мой ремень. Её пальцы дрожат. И от этой дрожи моё сердце сходит с ума. Она опускается на меня, и это... это как вернуться домой. В тот дом, который горит, но другого у тебя нет. Больно и сладко. Невыносимо и... правильно.

Я переворачиваю её. Захватываю запястья. Вижу под собой её распахнутые, полные боли и страсти глаза. И я ненавижу себя ещё сильнее. Потому что я знаю, что делаю ей больно. Потому что я знаю, что по-другому я не умею. Это единственный язык, на котором мы можем говорить. Язык синяков, укусов и сдавленных стонов.

— О чём ты думаешь...? — выдыхает она.

Думаю о том, что мы конченые. Думаю о том, какую боль я ей причиняю каждый день. Думаю о том, что должен был отпустить её год назад. Думаю о том, что не смогу.

— Что ты чувствуешь сейчас...

Чувствую тебя. Твоё тепло. Твоё влажное дыхание. Твоё сердце, которое бьётся в унисон моему, как будто мы одно целое. И чувствую ледяную пустоту внутри, которую не может заполнить даже твоя любовь. Чувствую, что теряю тебя с каждой секундой. Чувствую, что уже потерял.

— Солнце, заткнись... — мой голос — это не мой голос. Это рык загнанного зверя. Я обхватываю её шею ладонью. Не чтобы сделать больно, нет. Чтобы убедиться, что она ещё здесь, со мной. Чтобы удержать. Хотя бы так.

— Скажи...

И я срываюсь. Притягивает её ещё ближе к себе и целую со всей своей ненавистью.

Это и есть моё «люблю». Уродливое, кривое, израненное. Но другого у меня для неё нет.

А потом тишина. Мы лежим. Телевизор шипит. Она слушает моё сердце. А я притворяюсь, что сплю. Потому что не могу смотреть ей в глаза. Потому что знаю — завтра всё начнется сначала. Я снова сяду к телевизору. А она снова будет сидеть с книгой. И мы будем медленно, мучительно убивать друг друга этой молчаливой, совершенно невыносимой любовью.