я разлюблю тебя завтра

1 Глава Мия

Отчаянно шаря в недрах своей бездонной сумки, я лихорадочно искала ключи от квартиры, словно они были единственным спасением от надвигающегося хаоса. Раздражение клокотало внутри, как ядовитый коктейль. На работе царил форменный ад – дедлайны громоздились, словно неприступные крепости, грозя обрушить на меня весь свой вес. Мама, словно заевшая пластинка, вновь звонила, заклиная перевести денег на очередную спасительную бутылку пива, после которой, по её словам, она "непременно завяжет". И, конечно же, Марк. Этот вечный скиталец вновь исчез в неизвестном направлении, оставив за собой лишь шлейф тревоги и ощущения надвигающейся беды. Его исчезновения уже давно превратились в печальную рутину: несколько дней беспробудного пьянства с сомнительными приятелями и неизбежные долги, за которые потом расплачиваться приходилось мне.

Наконец, нащупав в сумке спасительный металл, я с облегчением вставила ключ в замочную скважину и дважды повернула его. С характерным щелчком дверь поддалась, впуская меня в царство уныния и безысходности. Моя квартира, расположенная на первом этаже старого дома в Италии, была далека от идиллических представлений о "дольче вита". Честно признаться, она едва ли могла претендовать на звание уютной. Переступив порог тесного коридора, я мгновенно ощущала гнетущую атмосферу прошлого, словно время здесь остановилось, застыв в ожидании лучшей участи. Прямо передо мной зияла дверь в спальню, где меня ждала узкая кровать с видавшим виды матрасом и простынями, впитавшими в себя запахи бесчисленных бессонных ночей. Вдоль стены примостился старый комод, чьи ящики, особенно один, отличались особым упрямством и отчаянно нуждались в ремонте.

Справа от коридора располагался небольшой зал, плавно перетекавший в кухонное пространство. Главным украшением зала служил обшарпанный диван, чья обивка давно утратила свой первоначальный лоск, и пара выцветших кресел, когда-то, возможно, и претендовавших на стиль, но теперь выглядевших лишь жалкими свидетелями былой роскоши. На стенах тускло поблескивали фотографии в потёртых рамках, запечатлевшие моменты, казалось, принадлежавшие другой жизни. На пыльном столе небрежно валялись книги и газеты, которые давно не знали прикосновения рук и казались обреченными на вечное забвение. Кухня, несмотря на свои скромные размеры, оставалась сердцем этой забытой богом обители. Здесь ютился маленький столик на двоих, за которым мы с Марком изредка разделяли скудный завтрак, словно пытаясь имитировать подобие нормальной семейной жизни. Старая плита с потрескавшейся эмалью уже не могла похвастаться былой прытью, но все еще способна была приготовить незамысловатое блюдо, достаточное для поддержания жизнедеятельности.

Сделав глубокий вздох, словно пытаясь вдохнуть хоть немного надежды в этот затхлый воздух, я скинула обувь и поставила сумку на маленький, шаткий стульчик, специально предназначенный для таких мелких грузов. Наконец, я решилась войти в спальню. Собрав волосы в небрежный пучок, я подошла к шкафу и распахнула его дверцы, обнажив унылую коллекцию изношенной одежды. О покупке новых вещей не могло быть и речи. Денег едва хватало на самое необходимое, а за квартиру приходилось платить с задержкой, умоляя милую пожилую хозяйку, вошедшую в мое положение, дать немного времени. Марк не работал. Его "работа" заключалась лишь в том, чтобы влезть в долги или пропивать наши, точнее, мои деньги. И тут же в голове промелькнул извечный вопрос: почему я до сих пор не ушла от него? Парадокс заключался в том, что Марк был моим единственным спасением в трудные школьные годы. Он был рядом, выслушивал мои жалобы и поддерживал меня, когда родители беспробудно пили. Иногда он даже забирал меня к себе домой, ограждая от этого кошмара. Где-то глубоко внутри меня жила маленькая, наивная девочка, которая все еще верила, что Марк изменится, и мы сможем построить нормальную жизнь. Но разум твердил обратное. Я понимала, что это лишь несбыточная мечта, но уйти мне не хватало смелости. Переодевшись в растянутую футболку и старые шорты, я направилась на кухню. В холодильнике царило удручающее запустение.

Из съестного остались лишь горстка макарон и кусок заплесневелого сыра. Поставив на плиту кастрюлю с водой, я принялась ждать, когда она закипит.

Внезапно в тишине раздался подозрительный шорох у двери, сменившийся характерным щелчком замка. Выглянув в коридор, я увидела Марка. Он стоял, шатаясь, в дверном проеме, пьяный в стельку, и расплывался в глуповатой улыбке, держа в руке початую бутылку дешевого пива.

- Милая, я дома, - пробормотал он заплетающимся языком, с трудом скидывая ботинки и отправляя их в произвольном направлении. Шатаясь, он приблизился ко мне и положил грязную руку мне на плечо. Я поморщилась от его приторного прозвища, которое я ненавидела всей душой. С детства я терпеть не могла две вещи: пьяных людей и сюсюкающие прозвища. А в Марке это все сочеталось в гремучую смесь.

- Ты... не рада видеть своего парня? Безразличная шлюха, - прорычал он, и в следующий момент я почувствовала резкую боль в щеке. Назвать это ударом было бы преувеличением. Скорее, он не удержался на ногах и рухнул на ближайший диван, мгновенно погрузившись в беспробудный сон.

Тяжело вздохнув, я вернулась на кухню, где вода в кастрюле уже вовсю кипела. Засыпав туда остатки макарон, я принялась их помешивать. Масла не было, и чтобы они не слиплись, приходилось постоянно их ворочать, словно пытаясь оживить безжизненную массу. Не успела я и двух минут поколдовать над ужином, как раздался настойчивый звонок в дверь. Я уже и забыла, что у нас вообще есть звонок. Друзей у меня не было. Я всецело была поглощена работой, пытаясь прокормить себя и Марка, а также вовремя оплачивать аренду квартиры. Марк, словно очнувшись от непродолжительной комы, на ватных ногах поплелся к двери, неуклюже пытаясь нащупать ручку и открыть замок. Наконец, после нескольких безуспешных попыток, дверь поддалась, и в квартиру ворвались два здоровенных парня, словно ураган, сметая все на своем пути. Я, опасаясь худшего, осторожно выглянула в коридор, пытаясь разглядеть незваных гостей.

Первое, что резануло по глазам, был их мертвенный, словно выбеленный цвет лица. Кожа на скулах, натянутая и безжизненная, напоминала пергамент, которым обтягивают старые барабаны. Казалось, стоит прикоснуться – и она рассыплется в прах. И только потом, когда первичный шок схлынул, я смогла сфокусировать взгляд на их одежде. Все как один – словно клоны, сошедшие со страниц дешевого боевика, где злодеев штампуют конвейерным способом.

На каждом был черный, идеально сидящий костюм. Не из тех, что висят в масс-маркете, это было видно сразу. Ткань плотная, почти негнущаяся, словно вторая кожа, или, скорее, броня, скрывающая нечто опасное. Под пиджаками я угадывала очертания бронежилетов. Они едва проглядывали, но их наличие ощущалось в каждом движении, в каждом повороте головы. Белые рубашки, застегнутые до самой верхней пуговицы, до болезненной стянутости вокруг шеи, только подчеркивали их бледность, делая лица еще более суровыми, почти масками. Галстуки – черные, шелковые удавки, без единого узора, без малейшего намека на индивидуальность. Словно символы их профессии – душителей, лишающих свободы и жизни. Никаких узоров, никаких деталей, которые могли бы отвлечь внимание от их истинной цели. Лишь черная, безжалостная пустота.

Эти костюмы были не просто красивой одеждой, а четко выверенным инструментом психологического давления, оружием устрашения, призванным сломить волю и вселить страх. Они создавали ауру власти и неотвратимости, словно перед тобой не люди, а механизмы возмездия.

Ноги были обуты в черные кожаные туфли, отполированные до зеркального блеска, настолько безупречного, что в них можно было увидеть собственное отражение, искаженное ужасом. Я даже успела заметить, что они ни разу не скрипнули, когда двигались по моей квартире. Ни звука. Ни единого намека на их присутствие, кроме давящей, всепоглощающей тишины. Полная бесшумность. Жутко. Словно тени, скользящие по стенам в ожидании часа расплаты.