Я родилась пятидесятилетней. Часть третья.

Даже если летишь в пропасть, не зажмуривайся от страха, а гляди в оба — вдруг удастся за что-нибудь ухватиться

Я думаю позвоночником.

Люблю — сплетением солнечным.

Я страх ощущаю почками,

А всё остальное — копчиком.

Все функции делят поровну:

Грудь слышит, а пальцы — зрячие.

Зачем Бог придумал голову,

Тяжёлую и горячую?

Таня Весёлкина

Александр Грановский

      — Знаешь, Алекс, мне очень нравятся твои горячие руки, — лукавые искорки в глазах, которым лучше не верить, меня провоцировали.

      По спине будто пёрышком провели. После подобных томных слов я обычно довольно улыбался и мягко уводил на всё готовую красавицу в спальню…

      Но в этот раз я не был самонадеянно уверен в скорой капитуляции этой души Израиля.

      Крутанув мисс Свон в танце и притянув её к себе спиной, я спугнул тёмную прядку волос тяжёлым вздохом, когда эта хулиганка сделала соблазнительную восьмёрку попкой.

      — Неужели в этой умной головке наконец созрели правильно порочные мысли? — я постарался, чтобы мой голос звучал максимально незаинтересованно.

      Новое дразнящее движение женских бёдер — и я оказался близок к провалу разоблачения.

      — Возможно, — мурлыкнула Белла, поднимая руки и чуть царапая кожу на затылке коготками.

      — А возможно… — я резко оттолкнул от себя девушку, тут же притягивая её к себе, буквально впечатывая в своё тело. — Тебе просто что-то от меня нужно…

      — Мужская проницательность и опыт так возбуждают… — сквозь смех подтвердила мои худшие опасения мисс Свон, подставляя свою белую, чуть влажную от солёной испарины шею под мои губы.

      Не увлечься этой бамбиной сложно, но потерять от неё голову было бы ужасной ошибкой.       В нашей увлекательной игре возбуждало всё.

      Эта девочка-женщина могла обсуждать блюдо и есть его так, что границы между банальным голодом и животной страстью стирались. Её саму хотелось вкушать, пить, смакуя, не останавливаясь на лишний вдох терпкого, чуть горьковатого запаха, хотя и тот был каким-то крышесносным. Мне нравилось, как в минуты умиротворения она вспоминала, мурлыкала музыку, словами напевая там, где я не узнавал по названию произведение или автора. Иногда, редко у неё случались приступы меланхолии, и тогда она либо долго молчала, закрыв глаза, думая о чём-то своём, либо читала стихи наизусть, и когда декламировала их, то походила на грустную, забытую осенью птичку. Мне не нравилось это её состояние, и я насмешливо дразнил Беллу тысячу раз, что никогда не потеряю голову от умной женщины, и просил её поглупеть хотя бы ради игры. Хотя, конечно, получал удовольствие, когда мы серьёзно обсуждали книги или спорили о будущем человечества, о перспективах бизнеса. Мне нравилось, как она изучала новые города. В ней было что-то неуловимое от озорной воровки и величественной Клеопатры, бросающей вызов Риму. Меня бесила самостоятельность Свон и её абсолютная уверенность в собственной безопасности и силе при внешней хрупкости. Но я не позволял себе долго задумываться об этом. Я просто одёргивал себя, когда ловил себя на частых мыслях об этой девчонке.

      Ведь это была всего лишь игра двусмысленных слов, разбросанных по телу взглядов и горячих, дразнящих прикосновений. Опаляющая, волнующая, но не затрагивающая тонких струн души игра, которая нравилась нам обоим.

      — Ты снова молчишь и не улыбаешься, — попенял я мисс Свон, провокационно спуская тонкую бретельку платья, дабы подарить маленький укус-поцелуй белой ключице и распалить партнершу по танцу. — О чём ты думаешь?

      — Пока ты так старательно соблазняешь меня?

      Её вопрос-уточнение не сулил ничего хорошего для моего самолюбия.

      — Я думала о Софье Ковалевской, если быть честной.

      Музыка, как и наш игривый настрой, закончились, и мы медленно прошли к занятому столику.

      «Сумасшедшая социопатка!» — с разочарованием ругался я про себя на девушку, не показывая, впрочем, внешне, как меня бесит её непробиваемость и частая наигранная развязность, которая дразнит моё воображение, но стирается под воздействием внезапных умных мыслей, стоит мне чуть поверить в близкую победу.

      Женщины не должны быть умными. Это противопоказано для них и мужчин их желающих.

      — Она была математиком, верно?

      От того, сумею ли я увлечься разговором и перевести его во фривольную плоскость, зависело окончание этого вечера, поэтому я заказал ещё рома и изобразил сосредоточенное внимание на морде лица.

      Спущенная бретелька платья слегка отвлекала.