Я родилась пятидесятилетней. Часть третья.

Порой в жизни наступает отчаянный момент, когда неправильный поступок на самом деле оказывается самым правильным

Мне всегда казалось: случилось, значит, случилось.

 Какая, к черту, разница, почему небо в очередной раз рухнуло мне на голову? 

Оно рухнуло, следовательно, надо выстоять.

 Макс Фрай

Белла

    — Ну, что, Чапаев, приплыли?! — в бессильной ярости брызгал ядом на ситуацию Сашка в сторону далёкого от советского юмора пилота и не менее близкой к сочувствию вселенной заодно. Грановский в очередной раз попытался встать, но его нога подогнулась, намекая: 

     — Саш, ты лучше сиди… 

     Полуживой пилот круглыми, но немного осоловелыми от пережитого ужаса глазами смотрел на нас, не понимая ни слова из той тарабарщины, которой его, меня и ситуацию в целом припечатывал русский. 

     Я же пыталась привести мысли в порядок после славного воскрешения. 

     Эти странные сцены были прошлым? Или грядущим другого мира? Мысли разбегались. Я пыталась вспомнить язык, на котором говорила в видениях, но смогла зацепиться лишь за одно слово. Вернусь — алатади… 

     Последнее видение было самым загадочным, но оно и дарило надежду. Он ждёт меня. 

     — Свон! Аполлон вызывает Землю, ответьте! 

     Рык Грановского стёр мечтательную улыбку с моего лица и заставил вернуться к реальности. 

     Кряхтя на весь свой возраст, встала. Тело ломило, синяки чувствовались отчётливо, где-то возможны даже сильные ушибы, но голова не кружилась, лёгкие постепенно восстанавливали свою работоспособность, мокрая ткань очень неприятно облепляла кожу, лишая её тепла, но право… Всё это были такие мелочи по сравнению с тем, что я осталась живой и целой! 

     — С Аполлоном ты погорячился, Саш… Сейчас ты больше похож на хромого Гефеста. 

     В глазах русского мелькнула жажда убийства. Я обезоруживающе улыбнулась и быстро хлопнула насмерть москита, который решил, что я готова стать донором. 

     — Не волнуйся, Саш. Я же врач. Помимо знаний о тысяче способов грохнуть человека… — доброжелательно улыбаясь, подошла к своему мокрому рюкзаку, отыскала нужное, а затем подступила к раненному, — я знаю тысячу и один способ, как выжить в условиях, близких к смертельно-экстремальным. Шансов пережить это приключение у нас куда больше, чем у человека, оказавшегося на надувной лодке посреди Атлантического океана без запасов еды и воды… Понимаешь, Грановский, людей преждевременно убивает не голод, не жажда, даже не дикая природа, по сравнению с которой среднестатистический урбанист чувствует свою беспомощность. Убивает страх и глупость. Неуверенность в своих силах и невежество. 

     Подступив к ноге друга, я мысленно оценила повреждение голеностопа, аккуратно сняв ботинок с носком, и провела лёгкую пальпацию. Эластичный бинт и обезболивающее у меня было, так что я, уверенно сбрызнув руки спиртом, потянулась к шприцу, заговаривая русскому зубы: 

     — Мы, медики, народ на редкость странный, ты знал? Говорят, каждый врач вынужден за время работы наполнить своё личное кладбище. Просто, чтобы перешагнуть через смерть и найти выход там, где его обычно не видят. Тяжко это понимать, что не справился. Не спас. Вот представь, тысячи людей в год гибнут при кораблекрушениях. Из них некоторых даже успевают найти, полуживыми, истощенными, но и тех спасти удаётся не всегда. И в пятидесятых годах прошлого столетия данная ситуация так доконала одного французского врача, что тот решился на экстремальный эксперимент. Он переплыл Атлантический океан на резиновой лодке, насыщая свой организм лишь тем, что смог добыть в океане. Видишь ли, дорогой, морская рыба более чем наполовину состоит из пресной воды. А мясо рыб содержит меньше соли, чем говядина. Из всего этого следует, что утолять жажду можно соком, выдавленным из рыбы. Чтобы избежать цинги, этот парень ловил в носок планктон, который богат витамином С. Не кривись. Говорят, он не дурён на вкус и чем-то похож на креветки. 

     — А пил он что? — Алекс терпеливо сносил мои манипуляции и даже не пикнул, когда я вправляла ему вывих. 

     — Морскую воду, в основном, но не больше пяти дней подряд и маленькими порциями. Больше нельзя, садятся почки… Затем делал перерыв, во время которого собирал конденсат, выдавливал пресный сок рыбы. Иногда ему везло на дождь… 

     Вторя моим словам, на мой нос упала капля начинающегося тропического ливня… 

     — Тебя послушать, так я настоящий везунчик, — хрипло усмехнулся Грановский, морщась от боли, пока я туго перевязывала ему раненную ногу. 

     Фыркнув, я обернулась на дымящийся вертолёт, точнее его остатки, прорубившие при падении плешь в плохо проходимых джунглях, на пилота, который жался к термитнику. Посмотрела на небо, откуда теперь лили крупные частые капли, взглянула на бледного Алекса и попыталась всмотреться в дикие леса Амазонки, где по моим последним данным обитали не только дикие животные, не менее дикие племена с привычкой к людоедству, но и прекрасные кочевники-вампирши, давние знакомые Карлайла, которые весьма положительно относились к туристам на их территории. Особенно, если эти туристы пожелают им приятного аппетита перед смертью. 

     — Кажется, я поторопилась с оптимизмом… — тихо пробормотала себе под нос, но потом подумала, что, возможно, дело не во мне. 

     — Ещё травмы есть? — как можно спокойнее спросила я русского, высматривая, что бы пристроить под костыль. 

     Мне ведь ещё нашего бедного пилота осматривать, но если он не впал в кому, то дозу не смертельную хапнул. Водная процедура явно помогла и взбодрила мужчину. 

     Русский покачал головой и поморщился. Насильно повернув его голову, я заметила длинную ссадину на затылке, кровь из которой смешалась с мокрыми волосами и грязью. 

     — А кое-кому купание не пошло на пользу, — присвистнула, распечатывая новую марлю и перекись. 

     — Когда я с тобой выплыл, ты не дышала, Свон. 

     От язвительного напоминания Грановского на душе стало как-то тепло и спокойно. После собственного неудачного падения он нырнул за мной и спас. Это дорогого стоит.