Я рядом, слышишь?

Глава 1.

Вера сидела на подоконнике и смотрела в щель между досками, которыми отец заколотил окно на второй день после того, как в квартире напротив кто-то закричал и не замолкал до самого утра.

За тонкой полоской стекла кончался мир.

Не с треском и не со взрывом — он просто выдохся, как старая батарейка. Двор был завален листвой, которую никто не убирал. Качели во дворе раскачивались от ветра, и это было страшнее всего — пустые качели, которые двигались сами по себе.

Вера прижимала к груди кухонный нож. Маленький. Остальные папа забрал.

Восемь уходов. Восемь раз он надевал рюкзак, целовал её в лоб и уходил. Всегда возвращался под утро — уставший, злой, почти всегда с пустыми руками. Один раз принёс пару банок консервов. Другой — коробку спичек и немного лекарств. Третий — ничего, только синяк под глазом и рассказ про то, как убегал от кого-то.

Но он возвращался.

Девятый раз стал другим.

Он ушёл на складской комплекс в промзоне. Вера слышала, как он говорил матери: «Там должны быть запасы. Я знаю, я уверен.»

Мать не хотела его отпускать. Вера помнила их голоса за стеной — тихие, злые, испуганные.

— Слишком далеко, — говорила мать.
— Я вернусь к утру.
— Если что-то случится…
— Ничего не случится. Я знаю туда дорогу и буду осторожен.

Он поцеловал Веру в лоб. Борода кололась. От него пахло машинным маслом и потом.

— Я быстро, — сказал он. — Ты за старшую.
— Береги сестру, — закончила за него Вера.

Папа улыбнулся краем губ. Потом задержал взгляд на ней — слишком долго, как будто хотел запомнить. И ушёл.

Вера села у заколоченного окна и стала ждать.

Прошёл час. Два. Три. Четыре.

Мать не спала — сидела на продавленном диване, сжимая в руках нож для мяса. В доме мяса не было уже очень-очень давно, но нож остался.

Утро пришло серое и тяжёлое.

Папа не вернулся.

— Задержался, — сказала мать. — Наверное, нашёл что-то. Решил взять побольше.

Вера кивнула. Она не верила. Но кивнула.

День пополз по стенам. Надя проснулась, спросила про папу. Вера сказала: «Ушёл на склад. Вернётся с консервами». Надя успокоилась и достала зайца с оторванным ухом — любимую игрушку, которую хранила с самого рождения и не решалась выбросить.

На второй день Вера перестала надеяться.

Не сразу. Сначала тонкая ниточка — «ну мог же он заблудиться, мог спрятаться от тварей, мог ждать, пока стемнеет». Но ниточка порвалась к полудню.

В доме было тихо. Так тихо, что Вера слышала, как на пятом этаже кто-то ходит. Не люди — там уже никто не жил. Но каждую ночь снизу доносились шаги. Тяжёлые. Медленные.

Мать говорила, что это ветер. Вера не верила.

Она сидела у окна уже третью ночь, когда мать наконец заговорила.

— Ты не спишь? — спросила Вера, не оборачиваясь.

— Нет.

Мать сидела на диване, прижавшись спиной к стене. Волосы спутаны, лицо серое, под глазами — синие круги. Нож лежал у неё на коленях.

— Слышала что-нибудь? — спросила мать.
— Ничего.

На матрасе завозилась Надя. Семь лет. Светлые волосы разметались по подушке. Она спала с открытым ртом — Вера не понимала, как можно быть такой беззащитной в мире, где любая дверь может открыться и принести смерть.

— Надь, — позвала Вера. — Вставай.

— А папа? — сонно прошептала Надя.

— Папа ушёл на склад. Нас догонит.

Вера сказала это на автомате. Ложь, которую они с матерью репетировали последние сутки.

Но сегодня мать не стала повторять.

— Надя, — сказала она. Голос стал другим. Твёрже. — Мы уходим.

Вера обернулась.

— Куда? — спросила Надя.

— В безопасное место.

— А папа? Он придёт, а нас не будет.

— Он знает, где нас найти.

Мать сказала это гладко, как заученный урок. Вера поняла — она репетировала не только ложь для Нади. Она репетировала это решение. Для себя.

— Бункер, — сказала мать, глядя на Веру. Прямо. — В пятидесяти километрах отсюда. У моего первого мужа.

— У тебя был первый муж? — вырвалось у Веры.

— Да. И вы не знали, потому что не должны были. А теперь должна знать ты, потому что если я не дойду — туда пойдёшь ты.

Вера молчала. В груди разрастался холод.

— Еды нет, — продолжала мать. — Воды — на два дня. Ножей — два. Если останемся — умрём. Не от вируса. От голода.

— А если папа вернётся?

— Он не вернётся.

Мать сказала это так, как будто ставила точку в конце письма. Без злости. Без боли. Просто констатация факта.

— Откуда ты знаешь? — прошептала Вера.

Мать посмотрела на неё. Долго. Потом опустила глаза.

— Потому что он не может вернуться. Даже если хочет.

— Что это значит?

— Это значит, что я не знаю, жив он или мёртв. Но ждать больше нельзя.

Мать наклонилась к рюкзаку и начала собирать вещи. Быстро, резко, как человек, который боится, что если остановится — сломается.

Вера смотрела на неё и впервые заметила, что мать плачет. Беззвучно. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их.

— Мам, — тихо сказала Вера. — А если он просто застрял где-то? Если ему нужна помощь?

Мать замерла на секунду. Пальцы сжали лямку рюкзака.

— Тогда я вернусь за ним, — сказала она. — Когда вы будете в безопасности.

Она сказала это так, будто клялась. Вера поверила.

Мать закончила сборы за пятнадцать минут. Два рюкзака. Нож, ножницы, полбутылки воды, горсть сухарей, спички, аптечка и маленькая детская палатка, а ещё игрушка Нади.

— Обувайся, — сказала мать. — И не плачь. Слёзы привлекают тварей.

Но Надя уже заплакала — тихо, втягивая слёзы обратно в нос. Вера обняла её, прижала к себе.

— Я рядом, — прошептала она. — Слышишь?

Надя кивнула в плечо.

Они вышли на лестничную клетку. Восьмой этаж. Девятиэтажка. Внизу, на пятом, кто-то ходил. Вера слышала шаги.

Мать взяла её за руку.

— Не смотри вниз, — сказала она. — Смотри только на меня.

Они начали спускаться. Вера не смотрела вниз. Она смотрела на мать. На её спину. На нож в её руке.