Я сделаю тебя своей.

8.

Утро понедельника не было похоже ни на одно из предыдущих.

Проснулась я как обычно, но не от будильника, не от маминых шагов в коридоре, а от тишины, какой-то глубоко внутренней. От мысли, которая сразу, без паузы, ворвалась в голову, как только я открыла глаза: вчерашний вечер был идеальным.

Я какое-то время лежала, смотря в потолок, и позволяла себе просто вспоминать. Каждый фрагмент, каждую деталь. Как мы шли рядом, как ветер играл моими волосами, а он словно хотел защитить меня даже от воздуха. Как молчал, но это молчание не пугало, наоборот — в нём было столько спокойствия, сколько я давно не чувствовала. И самое важное — как он смотрел. Не просто глазами. Сердцем. Так, будто в тот момент во вселенной существовала только я.

Я медленно повернула голову и увидела её.

Кофту.

Ту самую синюю, мягкую, чуть великоватую. Она лежала аккуратно, будто сама по себе знала, что имеет ценность. Не как вещь — как воспоминание. Как символ.

Я встала, немного потянулась и направилась в ванную. Вода была горячей, обволакивающей, и я стояла под струями, чувствуя, как вместе с каплями по коже скатываются и остатки сна, и тревог, и серых будней. Но мысли не смывались. Они были о нём.

Иногда я не верю, что всё это происходит со мной. Что кто-то действительно может смотреть на меня так, говорить со мной так... касаться моих мыслей, а не только плеч.

Когда я вернулась в комнату, волосы были ещё влажными, кожа — чуть покрасневшей от горячей воды. Я сразу же подошла к кофте. Взяла её в руки, прижала к груди, вдохнула.

Он.

Запах был как напоминание. Чистый, почти прозрачный, с древесными нотками, как запах тёплого леса после дождя. И немного прохладный — как воздух, которым хочется дышать полной грудью. И под этим — что-то неуловимо родное. Спокойствие. Тепло. Он.

Я вспомнила тот момент, когда Даниэль поправлял мой капюшон, когда сказал: «Ты в ней такая маленькая».

Я подошла к зеркалу, поправила волосы, посмотрела на себя и...

Улыбнулась.

Не так, как на автомате, а по-настоящему. Тихо. Для себя.

Мне казалось, что я держу не вещь — я держу вчерашний вечер.

— Доброе утро, — тихо прошептала я, даже не зная, кому именно. Ей — кофте. Себе. Или... ему.

Понедельник пах книгами.

Чуть пыльный воздух, тепло батарей, приглушённые голоса — всё словно пряталось под пледом из привычных звуков. Я сидела у окна, в том самом ряду, где можно украдкой смотреть на улицу и делать вид, что внимательно читаешь.

На парте лежал томик Онегина. Потёртый, с тонкой коричневой обложкой и страницами, которые давно стали мягкими от чужих рук. Мы разбирали сцену, где Татьяна пишет письмо. И в этих строках я вдруг слышала слишком много себя.

"Я к вам пишу — чего же боле?"

Учитель попросил читать вслух. Маша читала. Неровно, немного торопливо, с дрожью, как будто это её признание. Я слушала. И чувствовала, как каждая строка падает в грудь — тяжело. Чётко. Точно.

"Я знаю: в вашем сердце есть и гордость, и прямая честь..."

Я украдкой посмотрела на свою кофту. Ту самую. Синюю. С длинными рукавами, запахом Даниэля. Я всё утро колебалась, надевать её или нет. Но потом — посмотрела на неё, вдохнула запах, и что-то внутри решило за меня.

Да. Сегодня она со мной.

Потому что она — как оберег.

Потому что запах был тёплый, с оттенком чего-то хвойного, мужественного, и в то же время — уютного, как плед, в который тебя завернули без слов.

И именно в тот момент, когда Маша читала очередную строчку, дверь вдруг открылась.

Слишком резко.

Всё стихло. Даже учитель, который неровно дышал к опозданиям, замолчал на полуслове.

На пороге стояла она.

Новенькая.

Но она не выглядела растерянной или извиняющейся, как обычно входят новички. Нет. Она стояла, будто была хозяйкой этой комнаты. Её пальто — идеально сидящее, распахнутое чуть небрежно. Волосы — светлые, прямые, блестели в солнечном луче. Губы — чуть тронуты помадой, словно «случайно».

— Извините, что прерываю. Я... новенькая. Лея Маркович.

Голос — чистый, уверенный, как у актрисы, которая точно знает свою реплику.

Учитель моргнул, нашаривая её имя в журнале.

— А... да, конечно. Заходи. Свободное место... эээ... рядом с Дианой.

Лея медленно прошла через весь класс. Не сутулясь. Не торопясь. Словно это был не класс, а сцена.

И её движение — не просто шаг, а вступление в сюжет.

Я невольно смотрела. Как и все.

Но только она — смотрела на меня.

Я не успела повернуться — и уже встретила её взгляд.

Холодный. Прицельный.

Как будто ей хватило одной секунды, чтобы вынести суждение.

Я откинулась чуть назад. Сердце сбилось с ритма.

Она села. Достала чёрную ручку, блокнот, с какой-то излишней грацией раскрыла страницу. Улыбнулась Диане — сухо. Почти неглядя.

А потом снова — взгляд в мою сторону.

И что-то в этой улыбке...

Как будто она уже знала, что разрушит мой покой.

— Продолжаем, — кашлянул учитель. — На чём мы остановились?.. Ах, да... письмо Татьяны.

Маша снова принялась читать. Но теперь строки звучали как-то по-другому.

Словно в каждом слове была двойная тень.

"Я к вам пишу — чего же боле..."

А Лея...

Лея продолжала смотреть. Будто эта сцена — специально для неё.

Будто вся глава началась не с Пушкина, а с её появления.

И тогда я впервые подумала:

А если это не случайность?

Если она появилась не просто как новенькая.

А как предупреждение?

Как только началась перемена, воздух в классе сразу стал легче. Громкие разговоры, смех, быстрые шаги по коридору — всё это сопровождало наше краткосрочное освобождение. Учителя, как всегда, поспешили выбраться из кабинетов, дабы насладиться хотя бы этими несколькими минутами тишины. Ольга Борисовна не впускала нас обратно в класс, чтобы хоть на перемене отдохнуть от громких подростков, чьи голоса и шум всегда наполняли коридоры, создавая настоящий хаос. Она всегда говорила, что нам нужно больше пространства, чтобы перевести дух, а ей — возможность восстановить силы.